14.  Новая историческая социология: конкретность и случайность. — Подъем исторической социологии ::...

14.  Новая историческая социология: конкретность и случайность. — Подъем исторической социологии :: vuzlib.su

79
0

ТЕКСТЫ КНИГ ПРИНАДЛЕЖАТ ИХ АВТОРАМ И РАЗМЕЩЕНЫ ДЛЯ ОЗНАКОМЛЕНИЯ


14.  Новая историческая социология: конкретность и случайность. — Подъем исторической социологии

.

14.  Новая историческая социология: конкретность и
случайность. — Подъем исторической социологии

История постепенного подъема исторической социологии длинна
и запутанна (387). Широко бытует мнение, что социоло­гия была рождена историей,
и потому недавнее оживление инте­реса к истории среди социологов трактуется как
возвращение к корням науки. Однако такое мнение весьма далеко от истины.
Историческая социология должна рассматриваться как критичес­кая реакция на
традиционное, крайне специфическое использо­вание истории, типичное для
основателей социологической нау­ки. Одно дело говорить, что социология возникла
благодаря ин­тересу к историческим событиям или процессам, и совсем другое —
утверждать, что причиной тому явилось научное изучение ис­тории. Первое,
несомненно, верно; как мы уже не раз подчерки­вали, европейская социология XIX
в. возникла в ответ на попыт­ку понять и объяснить великий переход от
традиционного обще­ства к современному со всеми сопровождавшими его сложными
процессами урбанизации, накопления капитала, обнищания, про­летаризации,
возникновения новых государств и наций, подъема новых классов и т.д. В этом
смысле европейская история XIX в. обеспечила естественную проблематику для
ранней социологи­ческой мысли, и формула Конта «Savoir, pour prevoir, pour
prevenir» («чтобы уметь и предвидеть») указывает ее цели и методы.

Но к субъекту-материи историки подходили не с позиций ис­тинно
исторического метода, с помощью которого реконструи­руются конкретные события,
затем полученные знания тщатель­но обобщаются и создается не более чем строго
ограниченная «история законов» (263). Они поступали как раз наоборот: уни­версальные,
всеохватывающие и предположительно все объяс­няющие «законы истории»
постулировали априори и по большей части иллюстрировали случайными
историческими свидетельст­вами при помощи того, что Конт именовал
«сравнительным ме­тодом» (что опять-таки не очень похоже на конкретно-истори­ческий,
системно-сравнительный анализ обществ). Конт, Спенсер, Теннис или ранний
Дюркгейм не выводили эволюционист­ские схемы и схемы теории развития из истории
и не основывали на истории, а, скорее, налагали на историю (311; 164—165). Они
также рассматривали историю механистически, как автономную область,
«своеобразную реальность», из которой люди-деятели странным образом исчезли,
квалифицировали ход истории как предопределенный, фаталистический, независимый
от человечес­ких усилий. Такая абстрактная формулировка была порождением
«историософии», а не историографии. Эволюционизм и теории развития ничего не
сделали для формирования истинно истори­ческого взгляда, наоборот, вместо того,
чтобы подвести социоло­гию к истории как можно ближе, они по сути дела
представляли собой раннюю форму внеисторизма, которую можно назвать не­сколько
парадоксально «историософским внеисторизмом».

Однако даже доминируя, данная тенденция не была единст­венной.
XIX век может гордиться рядом теорий, явивших собой истинно историческую
социологию, прочно основанную на бога­том историческом материале и осознающую
роль субъектов чело­веческой деятельности — индивидуальных и коллективных — как
конечных творцов изменяющегося социального мира. Такие тео­рии отрицали
механистические и фаталистические предположе­ния, овеществление социального
процесса и восстанавливали человека как реального исторического субъекта. Три
имени пред­ставляют этот ранний, аутентичный историзм: Карл Маркс (по крайней
мере в ранний период его творчества, когда он занимал­ся изучением истории),
Алексис де Токвилль (в той мере, в кото­рой он может считаться социологом, а не
только историком), а более всего — Макс Вебер.

Именно с последним связано «взросление» исторической со­циологии.
Вся необъятная научная деятельность Вебера основы­валась на богатейших
исторических знаниях — от древних циви­лизаций до зарождения индустриального
капитализма. Видение исторической перспективы привело Вебера к отрицанию
внеис-торических, механистических «законов истории», а также схем, составленных
в рамках теории развития, и заставило обратиться к конкретным историческим
изменениям, переходам от одних эпох и периодов к другим и особенно — к
зарождению капита­лизма в Западной Европе. Это привело также к отрицанию меха­нистической
или фаталистической интерпретации исторического процесса и придало субъектам
человеческой деятельности, их мотивациям, намерениям и действиям решающую роль
в произ­водстве социальных, экономических и политических структур в самом
широком смысле. Современный комментатор имеет полное право считать Вебера
«наиболее исторически мыслящим из всех великих социологов» (65; 20). Недавнее
возрождение истори­ческой социологии нужно связывать с наследием Маркса,
Токвилля и особенно Вебера, с их собственно историческими работами, а не с
философскими, априори ориентированными на теорию раз­вития схемами Конта,
Спенсера, Тенниса или Дюркгейма.

До того, как произошло такое возрождение, социология пере­живала
длительный период утраты исторической перспективы. Отчасти это объясняется тем,
что на рубеже XIX и XX вв. социо­логическая мысль пережила второе рождение в
Соединенных Штатах, а корни американской социологии радикально отлича­ются от
европейских. Прежде всего она возникла в обществе, более бедном историческими
традициями. Ведь оно с самого на­чала представляло собой единую
социально-экономическую сис­тему индустриального капитализма и понятия не имело
о родо­вых муках, свойственных периоду перехода традиционного об­щества в
современное. В то же время американское общество — крайне сложно по своему
расовому, этническому и классовому составу; его изначально раздирали
многочисленные противоре­чия, расколы и конфликты. Оно было буквально
нашпиговано всякого рода отклонениями и социальной патологией. Поэтому для него
важнее всего было очистить, улучшить существующий порядок, а не установить
новую социальную формацию. Амери­канские социологи сосредоточили свое внимание
на сохранении стабильности, бесперебойной деятельности социальной системы, на
уничтожении преступности и социальных беспорядков, на интеграции местных
сообществ, на повышении эффективности социальных институтов, производительности
труда и управления. Поиски решения этих проблем велись и на уровне конкретного
эмпирического анализа, но главным образом — на микросоцио­логическом уровне
(16; 1—2).

Заботы об оздоровлении ситуации требовали сиюминутных,
эмпирически выверенных рекомендаций и вместе с тем с необ­ходимостью
подталкивали к микросоциологическим исследова­ниям. Все это стимулировало
обращение американских социоло­гов к другим интеллектуальным источникам, к
традициям психо­логии, а не историософии. Типичная для американской социоло­гии
теоретическая направленность — прагматизм, социальный бихевиоризм,
символический интеракционизм, а позднее и тео­рия обмена — явно обусловливалась
ее психологической ориен­тацией. Если вставали вопросы, связанные с
деятельностью всего общества (на макроуровне), то американцы охотно
адаптировали традиции британской функциональной антропологии Малиновского и
Радклиффа-Брауна, которые рассматривали общество как саморегулирующуюся,
уравновешенную, внутренне гармоничную систему (281). Уже в 40-х годах возникла
школа структурного функционализма, которая стала доминирующей в американской
социологии, и такое свое положение она сохраняла в течение тридцати последующих
лет. Таким образом, и на микро-, и на макротеоретическом уровнях традиции,
характерные для амери­канской социологии, отличались тем, что были
абстрагированы от исторического измерения социальной реальности. Некрити­чески
настроенные исследователи ответственны не только за уз­кий эмпиризм и
прагматический подход, но и за черты внеисто-ризма, свойственные американской
социологии. Я буду называть эту ветвь внеисторизма, рожденного и выпестованного
в Соеди­ненных Штатах, а затем распространившегося по всему миру, «сиюминутным
внеисторизмом».

Так в результате двойственности генеалогии социологической
науки, европейской и американской, внеисторическая ориента­ция господствовала в
этой дисциплине на протяжении большей части XX в. Наследие первого
(европейского) источника обнару­живается в историософском внеисторизме
социологии, которую ставят выше исторической науки. В результате такой ситуации
появились различные направления эволюционизма, неоэволюци­онизма, теории
экономического роста, модели модернизации, а также фаталистические и
детерминистские версии неомарксиз­ма. Наследие второго (американского)
источника происхожде­ния сказывается в «сиюминутном внеисторизме» социологии,
которая никак не соприкасается с исторической наукой. Вслед­ствие этого
американской социологии свойственны узкий эмпи­ризм, а также внеисторизм
теорий, которые без тени смущения игнорируют историческое время как измерение.

В эпоху господства внеисторизма историческая точка зрения,
будучи вытесненной на обочину, тем не менее полностью не ис­чезла. Два мостика
связывают традиции Маркса, Токвилля и Ве-бера с современной социологией. Один —
мощный поток «дея-тельностного марксизма»: работы Грамши, Лукача, Франкфурт­ской
школы, новых левых и т.д. Правда, в основном данное на­правление было весьма
влиятельным в философии и не оказыва­ло непосредственного воздействия на
социологическую практи­ку, которая тогда еще была запрограммирована на
отрицательное отношение к философии. Поэтому более важным представляется другой
интеллектуальный феномен, когда «чудаковатые, хотя и вполне заслуженные великие
мэтры науки» (358; 357) время от времени брали на себя роль историков и изучали
некоторые ограниченные, конкретные фрагменты прошлого. Однако, имея со­циологическую
выучку, они были готовы подвести под подобные исследования свою концептуальную
основу. Вот несколько при­меров: Р.К. Мертон прослеживал возникновение
эксперименталь­ной науки в XVII в. в Англии (288); Н.Дж. Смелзер описывал
возникновение хлопковой индустрии в Британии в преддверии современной эпохи
(359); Ш.Н. Айзенштадт анализировал поли­тические системы древних,
централизованных империй (102); С.М. Липсет реконструировал историческую
генеалогию американской нации (242). Подобные (хотя и единичные) работы стали
извест­ны широкой аудитории и подготовили почву для полного воз­рождения
исторической перспективы в социологии, которое на­чалось лишь в 70-х — 80-х
годах.

В конце 50-х годов узкий эмпиризм и сиюминутность под­верглись
сильной критике. Это можно назвать первым этапом кризиса послевоенной
социологии. Доказывая необходимость тео­рии, некоторые авторы решительно
требовали восстановить ис­торическую перспективу. К. Райт Миллз, например,
видел в этом предпосылку истинно «социологического воображения»: «Каж­дая
социальная наука — или лучше, каждое хорошо продуманное социальное исследование
— требует концепций с широким исто­рическим диапазоном и полного использования
исторического материала» (297; 145).

В 60-х и 70-х годах функциональную «великую теорию» кри­тиковали
в первую очередь за то, что она приводит к утопическо­му, неадекватному видению
истории. Так наступил второй этап кризиса социологии. Модель интеграции, консенсуса
и стабиль­ности теоретики конфликта переработали в модель конфликта,
напряженности и изменения (86; 337). Акцент сместился с меха­нистической
саморегуляции системы к целенаправленным дей­ствиям индивидов, групп,
коллективов, социальных движений, социальных масс, которых стали рассматривать
в качестве «при­чинных агентов» или по меньшей мере носителей социальных
изменений. Формула «социология без истории» (или «сиюминут­ный внеисторизм»)
все больше утрачивала былую популярность. Критика дошла и до формулы
«социология над социологией», или «историософского внеисторизма».

В главе 12 мы проанализировали, как фаталистическая, меха­нистическая,
пророческая интерпретации марксизма были оспо­рены Поппером (331; 332), а также
как метафора роста, лежащая в основе всех эволюционистских и
неоэволюционистских тео­рий, подверглась уничтожающей критике со стороны
Нисбета (311; 312) и Тилли (403).

.

Назад

НЕТ КОММЕНТАРИЕВ

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ