Трудности, обусловленные «социалистической ментальностью» :: vuzlib.su

Трудности, обусловленные «социалистической ментальностью» :: vuzlib.su

70
0

ТЕКСТЫ КНИГ ПРИНАДЛЕЖАТ ИХ АВТОРАМ И РАЗМЕЩЕНЫ ДЛЯ ОЗНАКОМЛЕНИЯ


Трудности, обусловленные «социалистической ментальностью»

.

Трудности, обусловленные «социалистической ментальностью»

До сих пор мы вели речь о позитивной роли идей, идеологий,
психологических свойств или, по крайней мере, об их вкладе в экономическое
развитие и прогресс. Но при специфических об­стоятельствах те же самые факторы
могут оказывать обратное воздействие — тормозить или блокировать перемены.
Подобная их роль в процессах социальных изменений отчетливо прояви­лась в
недавних событиях в Восточной Европе.

Многие исследователи подчеркивают, что одним из главных
барьеров, или «трений» (120), препятствующих переходу от «ре­ального
социализма» к демократическому рынку, является широ­ко распространенный синдром
личности, который именуется «со­циалистической ментальностью»,
«социалистическим духом», «гомо советикус» или «плененным разумом» (298) и
представляет собой продукт нескольких десятилетий тоталитарного или полу­тоталитарного
правления, оставившего глубокий отпечаток на мотивациях и социальных установках
населения. «Реальный со­циализм» формировал личность двумя способами.
Во-первых, путем длительного давления, «контроля над мыслями» (219) со стороны
социалистических институтов и идеологических струк­тур, внедрения фальшивой
«идеологической реальности» в чело­веческие мозги до такого состояния, когда
она достигает области мотивации на уровне безусловных рефлексов, подсознания,
глу­боко заложенных психологических кодов. Во-вторых, существо­вал, пожалуй,
еще более сильный ненаправленный механизм формирования «адаптивных реакций»
(защитные механизмы), ко­торые люди развивали в себе, чтобы преодолеть
«социалистичес­кие» условия. Такие защитные механизмы, оказавшиеся весьма
эффективными, глубоко укоренились в массовом сознании.

Сфера массовой психологии проявляет удивительное сопро­тивление
изменениям, и, похоже, это сопротивление длится доль­ше существования
организационных и институциональных форм «реального социализма», которые были
уничтожены демократи­ческими движениями 80-х годов. На мой взгляд, именно здесь
сохраняется главный механизм, посредством которого коммунизм пытается
реанимировать посткоммунистические общества. Кто-то из журналистов выразил эту
мысль весьма образно: берлин­ская стена может рухнуть, но остается «стена в
нашем сознании».

Проанализируем анатомию «социалистической ментальности» на
примере Польши. Аналогичная картина, за исключением не­которых национальных
различий, характерна и для других стран бывшего социалистического лагеря.

Современный исследователь отмечает: «Сорокапятилетний пе­риод
«построения социализма» изменил польское общество гораз­до глубже, чем можно
было ожидать, наблюдая за постоянным со­противлением поляков коммунистическому
режиму» (300; 3). И далее: «В Польше, несмотря на экономический крах и тяжелое
пси­хологическое состояние общества, дорога к демократии блокиро­вана в
некотором смысле самим обществом, его глубинной, внут­ренней архитектурой»
(300; 13). Другой польский социолог предо­стерегает: «Основная проблема,
которую должны осознать рефор­маторы, связана с тем, что повседневные действия
людей будут моделироваться привычками, сформированными в ходе социаль­ного
опыта, радикально отличного от того, который должен со­ставить сущность наших
новых институтов» (269; 167).

Эмпирическое изучение ценностей, предпочтений, вкусов,
моделей потребления и т.д. было главной заботой и чем-то вроде торговой марки
польской социологии. В течение сорока лет она осуществляла сбор информации,
позволяющей достаточно надеж­но описать состояние «польского сознания» в период
коммунис­тического правления. Пожалуй, самое разительное из всех много­численных
открытий заключается в том, что социальное созна­ние поляков раскалывается по
принципу дихотомии «обществен­ный — частный». К этим двум сферам люди
обнаруживают раз­личное отношение. Из длинного списка таких антиномий (267;
268) рассмотрим лишь некоторые.

1. Люди по-разному относятся к работе. Небрежность, недо­статочное
усердие, расхлябанность, типичные для работы на го­сударственных предприятиях,
разительно контрастируют с дис­циплинированностью, аккуратностью и полной
отдачей тех, кто трудится в частном секторе, работает на себя или за границей.

2. Беспомощность, неспособность принимать решения, жела­ние
снять с себя ответственность, стремление к безопасности и эгоистической выгоде,
доминирующие в общественных институ­тах, предприятиях, административных
конторах и т.д., уступают место уверенности в себе, инициативности, стремлению
к нова­циям, готовности к риску и альтруизму, проявляемым в отноше­ниях с
семьей дома.

3. Пренебрежение к государственной или общественной соб­ственности
резко контрастирует с заботой и охраной частной соб­ственности. Во дворах и на
лестничных площадках царят грязь, беспорядок и вандализм, а внутри квартир —
уют, чистота, тща­тельно продуманный интерьер. Стоит только взглянуть на фасад
здания и окружающую территорию, чтобы отличить государственное предприятие от
личной мастерской, государственный ма­газин от частной лавочки. Особенно
грустное впечатление про­изводит такой шизоидный раскол в отношении к
собственности: кража запчастей, материалов или оборудования на государствен­ных
предприятиях широко распространена и не порицается, тог­да как кража частных
товаров сурово осуждается.

4. Пассивность, конформизм, подчиненность и посредствен­ность
в общественных ролях явно не совпадают со стремлением к успеху, самореализации,
личным достижениям в частной жиз­ни. Первое ведет к фатализму, чувству
безнадежности в общест­венных делах, формированию отношения типа
«поживем-увидим» и синдрома «свободного наездника». Люди отказываются участ­вовать
в общественной жизни, потому что не видят реальных путей что-нибудь изменить и
вместе с тем отчетливо осознают риск и цену активности. «Фаталистическая
ориентация представляет со­бой отклик на отдалившуюся, непредсказуемую и
безответствен­ную власть, которая оказывает постоянное давление» (398; гл. 12;
3—4). Известный польский социолог Станислав Оссовски назы­вает это «синдромом
лилипута».

5. Люди не доверяют официальным заявлениям, критикуют
средства массовой информации и в то же время наивно готовы верить сплетням,
слухам, всяческим пророчествам, доходящим до них по неофициальным каналам. Те,
кто убежден, что «ТВ лжет» и «в прессе лишь некрологи — правда», могут
соглашаться с самыми дикими мифами, распространяемыми друзьями, сосе­дями или
родственниками.

6. Официальные авторитеты как в высших эшелонах власти, так
и на местном уровне отрицаются. Действия правительства расцениваются как тайный
сговор, ложь и цинизм или, в лучшем случае, как глупость и некомпетентность.
Что же касается част­ных связей и отношений, то они явно идеализируются.

Если представленный психоанализ «социалистического созна­ния»
верен (а каждое его положение может быть подтверждено весомыми социологическими
свидетельствами, не говоря об обыч­ных наблюдениях), то складывается
неприглядная картина. Есте­ственно, что патологический раскол в социальном
сознании от­ражается на реальном поведении. Приведу опять-таки лишь не­которые
примеры из обширной социологической литературы, посвященной этой проблеме.

1. Наверное, чаще всего отмечается разница между тем, что
люди говорят, и тем, что они действительно делают, глубочай­ший разрыв между
словом и делом, декларациями и поведением.

Наиболее характерна в этом смысле ситуация в политической
сфере с ее тотальным всеотрицанием, лицемерием и цинизмом. Многие, вероятно, не
осознают, что двойные стандарты слова и дела присуши не только простым людям,
но и в значительной степени власть предержащим. Но поскольку «наверху» тоже не
верили в то, что провозглашали в качестве идеологически моти­вированных
законов, постольку в итоге это давало большую само­стоятельность и свободу, чем
можно было предположить, вос­принимая те или иные политические заявления
буквально. Не случайно, введенное в Польше в 1981 г. военное положение, не­смотря
на все страшные угрозы, оказалось самым безобидным за всю недавнюю историю
страны.

2. Польские социологи выделили особые случаи двойных стан­дартов.
Одни из них можно объединить под знаком фальшивых, либо имитационных, действий
(251). Имеется в виду загадочная ритуальная активность, лишенная какого-либо
внутреннего зна­чения и смысла. Классический пример — отчеты о выполнении
планов, практически всегда фальсифицированные. Проходя по различным уровням
централизованной экономики, такая отчет­ность создает совершенно нереальную
статистику, которая при­нимается затем за основу для следующих планов. Еще один
ха­рактерный пример — дорогостоящие и утомительные выборы, хотя о том, кто
должен быть избран, было известно заранее. Тот факт, что при этом все делают
вид, будто верят в происходящее, объясняется лишь «внешними функциями», которые
призваны подтвердить участие в игре с ее странными, но жесткими прави­лами и
принципами.

3. Еще один вариант двойного стандарта связан, скорее, не с
действиями, а с речью. Иногда его называют «двойной речью», или, более жестко,
«структурами организованной лжи» (27; 18). Эш описывает различие между публичными
высказываниями и частными разговорами. В первом случае люди используют специ­фический
синтаксис, фразеологию, символы (то, что Джордж Оруэлл называл «новоязом»), во
втором случае они способны даже отстраниться от собственного поведения, занять
критическую позицию и высмеять свои же слова. Создается впечатление, буд­то
есть две различные игры, в которые играют по противополож­ным правилам.

4. Противоположность общественной и частной сфер порож­дает
такой феномен, как постоянное стремление «обдурить сис­тему». Социологи
называют это «паразитической новацией» (269). Помимо простого обмана, она может
принимать и другие фор­мы. Например, человек ищет лазейки, учитывая
законодательный хаос, противоречивость, несостоятельность и чрезмерно ка­зуистический,
детализированный характер «социалистических законов», или пытается защититься
от повышения цен, налогов и т.д. с помощью того, что делает запасы, обращается
к импорту или экспорту товаров, открывает дело с расчетом на быструю прибыль, а
не на долговременные вложения. Преобладание тако­го отношения, которое можно
охарактеризовать выражением «хап­нул — и бежать», показывает, что большинство
стараются до­стичь своих личных целей «вопреки», а не «благодаря» системе.
Примечательно, что подобное поведение воспринимается обыч­но с одобрением,
более того, те, кому удается перехитрить систе­му, пользуются уважением, им
завидуют. В основе оправдания такого поведения лежит убежденность, что это
своего рода месть властям, которые обманывают своих граждан, и своеобразная компенсация
за понесенные потери.

5. Следующая характерная поведенческая модель заключается в
том, что люди либо вообще отказываются принимать ответст­венные решения, либо
стремятся ограничить их теми способами, которые не поддаются учету (по
телефону, устно, без протокола и т.д.). С одной стороны, широкое
распространение получает тен­денция перекладывать ответственность (бесконечная
«передача эстафетной палочки»), а с другой — требовать от властей заботы,
социальной зашиты и других гарантий. Такой синдром обычно присущ детям, поэтому
у взрослых его можно назвать «пролонги­рованным инфантилизмом». Как замечает
Стефан Новак, «уве­ренность в том, что наша система должна удовлетворять по
мень­шей мере минимальные нужды всех граждан, вытекает из сорока лет социалистического
режима. Любое отклонение от этого пра­вила создает серьезную угрозу
общественной легитимности сис­темы» (315; 11).

6. Многие авторы обращают внимание на так называемую
«незаинтересованную зависть». Социалистическая идеология с ее основной идеей
примитивного равноправия, что хорошо отража­ет лозунг «у всех людей —
одинаковые желудки», порождает своего рода инстинкт против любого необычного
достижения, слишком большой выгоды, исключительного успеха, неприязнь к какой
бы то ни было элитарности. Отсюда вытекают разнообразные дейст­вия,
направленные на то, чтобы не дать другим достичь более высокого положения, даже
если это происходит не в процессе соревнования и чей-либо успех не уменьшает
шансов остальных. Известная шутка описывает «польский ад»: грешники всех наци­ональностей
варятся в больших котлах на открытом огне, причем каждый котел охраняется
вооруженными чертями. Только котел с надписью «поляки» не охраняется. Почему?
Да если даже кому и удастся добраться до верху, его друзья назад за ноги стянут.

Можно было ожидать, что со свержением институциональ­ных
структур «реального социализма» исчезнет и «социалисти­ческий разум». К
несчастью, этого не произошло. «Что более всего поражает, когда мы анализируем
политические отношения 1990-х годов, так это их удивительная структурная
схожесть с прежними отношениями» (269; 166). По злой иронии истории, противопо­ложность
частной и общественной сфер как в психологии, так и в поведении пережила
коммунистическую систему и преграждает путь посткоммунистическим реформам.
Позволю себе перечис­лить некоторые наиболее очевидные симптомы этой удивитель­ной
живучести.

Несмотря на постоянные напоминания, что «вот мы, нако­нец, и
дома», люди отказываются принимать участие в общест­венной жизни.
Продолжающаяся пассивность и политическая апатия удивительны: на первых за
несколько десятков лет демо­кратических выборах предпочли не голосовать 38%
населения, а в местных выборах (т. е. еще ближе к «дому») — 58%. Почти каждый
второй поляк не счел нужным отдать свой голос за пер­вого демократического
президента, а при всем плюралистичес­ком спектре ассоциаций и политических
партий, растущих в те­чение года как грибы, более 90% населения решили не
принадле­жать ни к одной из них (газета «Выборча», 25 апреля 1991 г.).

Правительство все еще воспринимается как противостоящее
обществу, как «они» против «нас». В свободных президентских выборах Тадеуш
Мазовецки, человек безупречной честности и неоспоримых достоинств, был
«замаран» тем, что являлся пер­вым премьер-министром посткоммунистической
Польши, и на­брал меньше голосов, чем абсолютно никому не известный Ста­нислав
Тимински, популист и демагог, прибывший из Канады. Любая связь с властями
по-прежнему считается подозрительной.

Люди продолжают свою игру, цель которой — «перехитрить систему»,
словно ничего не изменилось, будто система все еше остается чужой,
навязываемой, отрицаемой. «Паразитическая но­вация» расцветает в новых формах,
которые стали возможными в условиях приватизации, возникновения
капиталистического рын­ка и шаткости временных законов. Массы людей вовлечены
во все виды незаконной торговли, контрабанды, уклонения от налогов и
обязанностей. И просто удивительно, как много среди сегодняш­них
предпринимателей тех, кто не уверен в будущем и действует согласно
традиционному принципу «хапнул — и бежать».

До сих пор еще весьма сильна и «незаинтересованная зависть»,
более того, сейчас число мишеней увеличилось, ведь достигших высокого
политического положения, быстро разбогатевших, от­крывших выгодное дело или
приобретших известность день ото дня становится все больше. Неприязнь к таким
людям выражает­ся в старой уравнительской риторике. Как замечает проницатель­ный
наблюдатель, «в большинстве восточноевропейских стран до сих пор широко
распространена поддержка уравнительного рас­пределения» (27; 21). Негативное
отношение испытывают на себе все виды элит, включая интеллектуалов (которых,
конечно, на­зывают «яйцеголовыми»).

Тех же, кто не только не улучшил своего положения, но и
многое потерял в водовороте революционных изменений (напри­мер, большая часть
рабочего класса и крестьянства, не говоря о безработных — феномене, которого не
было в социалистические времена), охватывает ностальгия. Они требуют от
правительства бесплатного медицинского обслуживания и образования, рабо­ты,
пенсии, социальной защиты. Наверное, не многие люди хо­тели бы вернуться к
коммунизму, но многие мечтают о некоем «третьем пути», гуманном капитализме,
или, перефразируя ста­рые лозунги о социализме, «капитализме с человеческим
лицом», «польском пути» к капитализму. Таким образом, наследие «ре­ального
социализма» существует, и если его не преодолеть (что может потребовать целого
поколения), полный успех посткомму­нистических реформ вряд ли реален. Это
доказывает еще раз, каким сильным фактором социальных изменений могут быть
идеи, которые исповедуют люди.

.

Назад

НЕТ КОММЕНТАРИЕВ

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ