Чего мы не знаем о революциях :: vuzlib.su

Чего мы не знаем о революциях :: vuzlib.su

60
0

ТЕКСТЫ КНИГ ПРИНАДЛЕЖАТ ИХ АВТОРАМ И РАЗМЕЩЕНЫ ДЛЯ ОЗНАКОМЛЕНИЯ


Чего мы не знаем о революциях

.

Чего мы не знаем о революциях

Как бы то ни было, различные теории революции вносят важ­ный
вклад в наше понимание этого наиболее сложного макроисторического феномена,
расширяют область ограниченного, «спе­цифического невежества» (287; 363, 471).
В заключение этой гла­вы я предлагаю обсудить пять загадок, или парадоксов,
которые должны быть решены будущими теоретиками в этой области.

1. Первая касается возникновения революции. Различные тео­рии
дают нам понимание многочисленных факторов и сил, ос­новных и побочных
детерминант, необходимых и достаточных условий, облегчающих и затрудняющих
обстоятельств и ситуа­ций, от которых зависит результат. Одни факторы (силы)
отно­сятся к человеческому поведению, мотивациям, намерениям, эмоциям и идеям;
другие — к социальному и культурному кон­тексту; третьи — к экономическим
интересам и политическим возможностям. Ясно, что революции происходят лишь
тогда, когда все эти факторы (или их часть) появляются в определенном уни­кальном
соотношении. Что представляет собой та взрывчатая смесь, то специфическое
сочетание, тот синдром, который дол­жен появиться в данное время и в данном
месте, чтобы произо­шла революция? Этого мы не знаем.

2. Вторая загадка касается революционной мобилизации. По­чему
массы людей вдруг преодолевают барьер апатии, пассивнос­ти, инерции, подчинения
и решают сражаться за свои интересы и идеалы? Чем объяснить взрыв обязательств,
участия, активнос­ти и неповиновения, которые наблюдаются при возникновении
революций? Может быть, были преодолены некоторые пороги непереносимого крушения
надежд, что привело к спонтанным действиям? Как определить эти пороги, ведь в
одни времена люди способны терпеть гораздо большее давление и лишения, чем в
другие? Этого мы тоже не знаем.

3. Еще одна загадка связана с революционным наследием. Что
налагают предыдущие революции (успешные или неудачные) на последующие? Являются
ли революции отдельными эпизодами со своей собственной, всякий раз заново
возникающей уникаль­ной причинностью? А может быть, они подчиняются циклам,
формируя широкомасштабную историческую последовательность, в которой предыдущие
революционные попытки, победы или поражения оказывают сильное влияние на более
поздние попыт­ки? Где может находиться общая причинность, лежащая в основе ряда
революционных прорывов? И этого мы также не знаем.

4. Четвертая загадка касается результатов революции. Рево­люции,
особенно успешные, создают героические мифы; их достижения преувеличиваются, а
потери игнорируются. Но потом эйфория проходит, становятся очевидными побочные
негатив­ные последствия, «эффекты бумеранга», человеческие жертвы. Очень скоро,
например, рухнул миф о русской революции, кото­рая принесла нищету, угнетение,
варварство, смерть. Крах ком­мунизма в конце XX в. окончательно доказал, что
цель, пресле­довавшаяся этой революцией, с самого начала была ошибочной.
Благодаря недавней «ревизионистской» историографии (377; 353), распался
героический миф о Великой французской революции, иронически названной «такой
славной, но такой варварской» («Ньюсуик», № 3, апрель 1989, с. 45). Почему
результат револю­ций иногда так сильно отличается от того, о чем мечтали револю­ционеры?
Почему они «в конце концов превращают в прах идеа­лы, которые вызвали их к
жизни?» (212; 86). Неизбежна ли эта логика? И опять нам это не известно.

5. Последняя загадка связана с предсказуемостью революций.
Большинство исследователей сходятся во мнении, что ни одну из известных
революций нельзя было предсказать. Как отмечает Крэйн Бринтон, «настоящая
революция всегда неожиданна» (160; 66). Ришард Капучински размышляет над
иранской революцией: «Планировался путч или дворцовый переворот, но не
революция. Ее взрыв, момент взрыва, застал врасплох всех, даже тех, кто желал
ее. Все были ошеломлены спонтанностью ее неожиданно­го появления и тем, как она
уничтожала все на своем пути» (212; 86). В конце 80-х годов исследователи
революции должны были признать еще одну неудачу в предсказаниях. По словам Жана
Киркпатрика, «коллапс коммунизма был фантастическим сюр­призом… В современной
истории не было большей неожидан­ности, чем скорость и всеобщность, с которой
пали коммунисти­ческие режимы в Восточной Европе и в самом социалистическом
отечестве — Советском Союзе» (217; 7). Почему так случилось? Вероятно, здесь
сказывается ограниченность эпистемологичес-ких (теоретико-познавательных)
возможностей: сложность исто­рических событий подобного масштаба, отсутствие
информации, надежных математических моделей и т.д. «Нет особых оснований
полагать, будто сегодня кто-либо обладает знаниями, достаточ­ными для того,
чтобы применить формальные методы диагнос­тики к современному обществу и
определить, произойдет рево­люция в ближайшее время или нет» (60; 250).

«Изучение революций во многом подобно изучению земле­трясений.
Когда они происходят, ученые стараются извлечь смысл из множества собранных
данных и построить теории для того, чтобы предсказать следующее. Постепенно мы
начинаем лучше понимать их, но каждое новое землетрясение вновь удивляет нас.
Так же и наше знание революций, как и знание землетрясений, все еще ограничено.
Мы можем детально проанализировать их, перечислить некоторые благоприятные для
них условия, но по­нять, что в точности они собой представляют, нам еще только
предстоит» (157; 205).

Однако правомерно предположить существование и более
фундаментальных онтологических причин. Наверное, в этой об­ласти прогнозы не
просто трудны, а невозможны в принципе. Во-первых, революционные события
зависят от действий мно­жества индивидов. Это итог совокупности миллиардов
индиви­дуальных решений, каждое из которых принимается конкретным человеком, с
уникальной биографией, в контексте специфичес­кой социальной ситуации,
непредсказуемым в своих поступках. Иначе говоря, на макрошкале, похоже,
преобладают условия, опи­сываемые в естественных науках как «хаос», и потому
любые кон­кретные предсказания оказываются невероятно сложными.

Во-вторых, мобилизация и координация революционных дей­ствий
требуют сильных лидеров, обладающих талантом, опреде­ленным положением и
харизмой, что в значительной степени является генетической тайной.

В-третьих, феномен революции включает в себя многообраз­ные
процессы (рост недовольства, озлобленности, мобилизацию масс, реакцию элиты,
давление внешних сил — и это еще далеко не все). И хотя каждый из них можно
теоретически рассчитать и в известной мере даже угадать, тем не менее их
конкретная уни­кальная комбинация, пересечение в определенный исторический
момент приводит к возникновению нового феномена, не объяс­нимого в рамках
отдельной теории.

В-четвертых, в приложении к революционным социальным изменениям
обычная логика осмысления и самоуничтожающего пророчества отчасти порочна. Если
теория способна предсказать революцию, то само предсказание будет подвигать к
действию защитников старого режима, у которых на данный момент будет еще
достаточно сил, чтобы не допустить ее победы. Отсюда сле­дует парадоксальный
вывод: теория революции бессмысленна, ибо если она способна предсказать, то
предсказания будут опровер­гаться, если же не способна, то это вовсе не теория.
Самое боль­шее, что мы можем ожидать от так называемых «теорий револю­ций», это
интерпретации свершившихся событий, что само по себе уже будет большим
интеллектуальным успехом.

.

Назад

НЕТ КОММЕНТАРИЕВ

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ