ГЛАВА 1. Великие времена :: vuzlib.su

ГЛАВА 1. Великие времена :: vuzlib.su

60
0

ТЕКСТЫ КНИГ ПРИНАДЛЕЖАТ ИХ АВТОРАМ И РАЗМЕЩЕНЫ ДЛЯ ОЗНАКОМЛЕНИЯ


ГЛАВА 1. Великие времена

.

ГЛАВА 1. Великие времена

В «черный понедельник» я находился вдали от
тортовой ямы Меня не было в Чикаго и в стране, в момент краха я даже не знал,
что происхо­дит на рынке. В конце дня 19 октября 1987 года я зашел в магазин
швейцарской фирмы «Piaget» в Цюрихе купить часы. Продавец за
прилавком, швейцарец средних лет, одетый как любой из банки­ров, которых я
видел на Банхофштрассе в финансовом районе Цю­риха, выложил две пары часов на
черную бархатную подушечку и ждал, пока я рассмотрю их. На секунду мой взгляд
скользнул с ча­сов в сторону улицы на наружное электронное табло какого-то
банка. Я не читаю по-немецки, но все-таки понял, что было на таб­ло. Индекс
Доу-Джонса для промышленных компаний рухнул на 500 пунктов.

«Оно, должно быть, сломалось», — сказал я
продавцу, указывая в сторону банковского табло. И выбрал одни из часов, чтобы
лучше рассмотреть их.

«Нет, сэр, — спокойно, с резким швейцарским акцентом
сказал продавец. — Сегодня рынок американских акций обрушился».

Мое лицо в миг побелело. Я вернул часы продавцу и бросился к
двери. «Сэр, вам не нужны часы?», — спросил растерявшийся про­давец.

«Забудьте про часы, — бросил я через плечо. — Мне надо
обратно в Чикаго».

Вернувшись в отель, я увидел зловеще мерцающий индикатор
сообщений на моем телефоне. Звонили жена и брат, сообщившие то же, что продавец
в магазине. Рынок акций обрушился.

Моя первая поездка в Европу оказалась короткой. Нас было се­меро
— все бизнесмены, а я в свои 30 лет самый молодой в этой 10-дневной экскурсии в
Европу на отдых и немного расслабиться. После обеда в прошлую пятницу мы
отправились в Италию, затем в Швейцарию. Когда я во второй половине дня в
пятницу садился на самолет из Чикаго в Нью-Йорк, у меня была короткая позиция
по 25 фьючерсам на S&P — фьючерсным контрактам на фондовый индекс Standart
& Poor’s 500, но я оставил приказ на их ликвидацию по закрытию торгов. К
тому времени, как я вылетел из Нью-Йорка в Европу, я сделал на этой сделке $250
000. По итогом года я уже был в плюсе на $2 миллиона. Поездка обещала быть
великолепной.

После выходных в Италии мы приехали в Цюрих. Я остановился в
самом лучшем пятизвездочном отеле «Beau Rivage». Когда я шел в тот
магазин часов, то думал только об отдыхе — никакого бизне­са. Однако через
несколько минут единственное, о чем я мог ду­мать, — это как можно быстрее
вернуться в торговую яму. Во втор­ник утром я сел на самолет до Лондона, откуда
надеялся попасть на Конкорд, вылетающий в Нью-Йорк. К моему изумлению, рейс был
переполнен. Мне пришлось выкупать бронь, по цене $5000 за билет в один конец.
Но даже эта заоблачная цена казалась оправ­данной инвестицией для возвращения в
торговую яму, где после дня наибольшего однодневного падения фондового рынка
меня ожидали исключительные возможности.

На ближайшем рейсе в Нью-Йорк был такой муравейник, что я
даже не мог насладиться тем фактом, что впервые лечу на Конкор­де. Мое внимание
было приковано к торговой яме, где, как я пред­ставлял, фьючерсы на S&P
должны были, вероятнее всего, развер­нуться после резкого падения в
понедельник. Но угнетала одна проблема, с которой разобраться мог только я сам.
У меня было 1 000 колл-опционов на евродоллары, дающие мне право быть длинным в
евродолларах по $94, которые я купил на $25 000 при­мерно за два с половиной
месяца до этого. Я покупал эти опционы по двум причинам: я хотел поближе
познакомиться с опционами, достаточно новым для меня инструментом. А в данной
конкретной ситуации 94-е коллы могли оказаться ценным приобретением в случае
сокращения краткосрочных процентных ставок.

Как трейдер, специализирующийся на торговле фьючерсными
контрактами на фондовый индекс Standart & Poor’s 500 на Чикаг­ской Торговой
Бирже, я хотел больше знать про опционы. В опци­онах интересно то, что они дают
держателю право — но не обязательство — занять позицию на фьючерсном рынке в
обмен на пре­мию опциона. У опционов конкретная цена исполнения, или страйк.
Чем ближе цена исполнения к текущей рыночной цене, тем ценнее опцион (и тем
выше его премия). Чем дальше от рынка цена исполнения данного опциона, тем
менее он ценен.

Существует несколько разных сложных стратегий одновремен­ной
торговли фьючерсами и опционами, и я начал в них барахтать­ся. Первый мой опыт
— опционы на говядину. У меня появилась идея, что цены на говядину вырастут.
Она частично основывалась на информации моего друга, работающего в оптовом
мясном биз­несе. Я решил купить коллы — 2 000 контрактов — примерно за $25 000,
получив право быть длинным по фьючерсам на говядину по цене 65 центов. В точном
соответствии с моими надеждами ры­нок устойчиво рос, пока цена на говядину не
приблизилась к моей цене исполнения на 0,20 цента. Если бы я знал тогда то, что
я знаю сейчас! Я бы продал фьючерсы, когда рынок был по 64,80. Следуя этой
стратегии, в случае роста цен я бы стал в длинную позицию по говядине по цене
65 путем исполнения колл-опционов. Если бы цены упали, я бы оказался в короткой
позиции, начиная с цены 64,80. Единственный мой риск — та разница в 20 пунктов
между колл-опционами и ценой фьючерса. Она примерно соответствова­ла вложению
$61 000 — затратам на опционы и моему потенциаль­ному убытку по фьючерсной
сделке, что многократно бы компен­сировалось возможной прибылью по сделке.

Вместо этого я остался в своих опционах, надеясь, что моя
цена исполнения 65 будет достигнута. Но Департамент сельского хозяй­ства США в
своем докладе сообщил о более высоком предложении говядины по сравнению с
предыдущими оценками. Цена говядины пять дней шла вниз по лимиту, и мои опционы
истекли бесполез­ными. Если бы я продал фьючерсные контракты по 64,80, по моим
оценкам, прибыль по той сделке составила бы кругленькую сумму в $750 000.

Второй случай, когда я пытался играть на опционах, имел
место за шесть недель до поездки в Европу. Евродоллары шли по 92, ког­да я
купил 1 000 опционов колл на эти контракты, чтобы быть в длинной позиции по 94.
Но сценарий, на который я надеялся — снижение краткосрочных процентных ставок,
— не собирался сбы­ваться. Когда я покинул Чикаго, евродоллары понизились до
91,50. Процентные ставки должны были бы уменьшится на два с полови­ной базисных
пункта, чтобы цена моего страйка была достигнута.

Это оказалось не совсем правильным прогнозом. Мои опционы
были «в кабинете», что означало: они еще не истекли, но стали
практически бесполезными.

Затем фондовый рынок рухнул, и Алан Гринспен, пытаясь пога­сить
панику, объявил, что Федеральная резервная система снизит ставки. Во вторник
утром мои евродолларовые опционы перешли из простой бумаги в твердые деньги. Я мог
бы превратить их почти в миллион долларов, если бы не летел в самолете на
высоте 50 000 футов.

На Конкорде не было телефонов, а когда я добрался до
Нью-Йорка, рынок евродолларов еще не открылся. Мне пришлось ждать, пока я
окажусь в самолете из Нью-Йорка в Чикаго, чтобы заказать разговор по телефону с
моим брокером. Но по непонят­ным причинам телефон в самолете не мог считать мою
кредитную карту. Вот теперь я запаниковал. Никто не знал об этих опционах, а я
застрял в самолете, на котором не работает телефон. Я подошел к бортпроводнице
со сто долларовой купюрой и спросил: «У вас есть карточка VISA или
American Express?»

Она посмотрела на меня несколько недоуменно.

«Я товарный трейдер. Рынок сейчас сходит с ума. Мне
нужно за­казать телефонный разговор и позаботиться кое о чем. Но телефон не
принимает мою кредитную карту. Мне нужно сделать двухми­нутный звонок. Я дам
вам 100 долларов, если вы позволите мне воспользоваться вашей кредитной
картой».

Бортпроводница сжалилась надо мной и не взяла 100 долларов.
«Плата за разговор всего пять долларов», — сказала она. «Дайте
мне пять долларов и можете использовать мою кредитную карточку».

Когда я наконец добрался до трейдингового стола на бирже, то
узнал, что евродолларовые фьючерсы открылись по 94,50, но затем откатились с
этих высот. Мои опционы еще чего-то стоили — но да­леко не столько, сколько они
могли бы стоить. Я продал их с при­былью в 250 000 долларов, которая, тем не
менее, составляла 10-кратный доход на вложение в 25 000 долларов.

Но оглядываясь назад, я бы проделал все это совсем
по-другому, будь, в тот день на полу. Я мог продать мои 94-е опционы, и сделать
500 000 долларов, или продать 1 000 евродолларовых фьючерсов, чтобы быть в
короткой позиции по 94,50, и оставаться в длинной по опционам со страйком 94,
что гарантировало бы 50-кратную прибыль. Три дня спустя евродоллары опустились
до 92, и я был бы в короткой позиции с 94,50. В конечном счете, по моим
подсчетам,  потерял как минимум 1 250 000 долларов потенциальной прибы­ли. По
факту, я сделал 250 000 долларов на опционах, которые счи­тал бесполезными. Во
время краха 1987 года я сделал хорошие деньги — но многое оставил на столе.

Когда я добрался до Чикагской Торговой Биржи во вторник, око­ло
часа дня, она выглядела, как поле битвы после тяжелых потерь. Некоторые
трейдеры сбежали, чтобы никогда больше не возвра­щаться. Многие были выдернуты
своими клиринговыми фирмами, потому что не имели достаточно денег на торговых
счетах для по­крытия потенциально шестизначных убытков. Лучшие из выжив­ших
настолько испугались, что держались подальше, пока дым не развеется. Те, кто
остался, выглядели тяжело контуженными.

«Вам следовало быть здесь, Льюис, — бросил мне один из
трей­деров. — В понедельник вы бы сделали 5 миллионов».

Другой трейдер остановил меня по пути в яму S&P.
«Клянусь Бо­гом, ты бы сделал 5 миллионов долларов, — сказал он. Это было
не­вероятно».

Пять миллионов — всякий раз, когда мне встречался
кто-нибудь, я слышал это число. Я бы сделал $5 миллионов в понедельник. Это
было не то, что я хотел услышать.

Я сделал $500 000 во вторник, когда рынок рванул в обратную
сторону примерно на 350 пунктов. Среда стала новым сумасшед­шим, волатильным
днем в яме, и я получил чистыми еще 500 000 долларов. Волатильные дни
предоставляют огромные возможнос­ти для таких дэйтрейдеров, как я. Чем больше
движений на рынке происходит в течение дня — повышений или падений, проверок
уровней поддержки и прорывов через уровни сопротивления, тем больше потенциал
прибыли. Но волатильный рынок немного по­хож на серфинг. Когда вы все контролируете,
это превосходная прогулка, но если вы теряете свою концентрацию и дисциплину,
все очень быстро становится весьма рискованным. К счастью, я обладаю такой
способностью. Чем сумасшедшее становится ры­нок, тем я более сосредоточен. Эта
способность помогла мне во времена кризиса — личного и профессионального. Когда
мир во­круг меня начинает сходить с ума, я становлюсь рассудительнее. Чем более
диким становится рынок, тем дисциплинированнее я.

Затем настало утро вторника. Торговая яма имеет настроение,
отражающее мысли, предчувствия, опасения, надежды и преду­беждения людей,
находящихся в ней. Когда на рынке негативные известия, яма похожа на
неустойчивое судно, которое может вот-вот опрокинуться. Вы знаете, что скоро
пойдете ко дну. В дни по­вышения рынка вы чувствуете оптимизм, когда он
проверяет ста­рые максимумы, ждете достаточного импульса, резкого и быстрого
падения цен после подъема. Познание настроения рынка приходит с практикой,
когда в яме изо дня в день, как это происходило со мной, с того момента как я
впервые появился на бирже в качестве посыльного в 1981 году. Я так развил
инстинкт, что стал прислуши­ваться к своей интуиции, как я прислушиваюсь к
своему разуму. Иногда я делал ошибки, в последнюю секунду все понимал, но бы­ло
уже поздно. Как и большинство ветеранов трейдинга, я научил­ся доверять
способности, подобной шестому чувству, когда дело касается ощущения рынка.

Во вторник после краха в воздухе определенно что-то
чувствова­лось. Когда я прошел в яму S&P за несколько минут до звонка об
открытии, то заметил, что брокеры, заполнявшие клиентские при­казы, выглядели
нервными и нетерпеливыми. Я сам работал ордер-филлером1 четыре года до того,
как начал торговать исключитель­но за свой собственный счет. Я хорошо помню
нервное ожидание, когда необходимо исполнить крупный приказ по открытию. Имен­но
это я увидел в яме в то утро, беспокойные, торопливые движе­ния и нервно
бегающие глаза трейдеров. Это — продавцы, сразу ре­шил я. Спустя день (после
исторического падения в понедельник) и следующие за ним двумя днями высокой
волатильности (во втор­ник и в среду) продавцы вернулись на рынок.

Непосредственно перед открытием рынка брокерам позволяют
объявлять свои биды и оффера2, которые задают тон к открытию торгов. Тем утром
один брокер объявил предложение о продаже S&P на 400 пунктов ниже. Затем
другой брокер из Shearson повы­сил напряжение, предложив продажу на 1 000
пунктов ниже. В те дни яма S&P не имела торговых лимитов. Сейчас они там
введены, чтобы контролировать — как далеко и насколько быстро могут упасть
фьючерсы на S&P. Эти предохранительные лимиты действу­ют как тормоз,
замедляя резкое падение цен. Но в те дни рынок взлетал и падал исключительно по
прихоти брокеров, исполняю­щих на полу заявки клиентов.

После проявления готовности брокера из Shearson сделать пред­ложение
на 600 пунктов ниже первого брокера меня заинтригова­ло, насколько далеко вниз
готов идти сегодняшний рынок. «Я ни­же на 2 000 пунктов!» — громко
закричал я в яму.

Брокер из Shearson не колебался. «Я ниже на 3 000
пунктов!» — прокричал он в ответ.

Вот черт! — подумал я. Рынок снизился уже на 3 000 пунктов,
а мы даже не начали торговать. Чтобы представить эту ситуацию, следует сказать,
что в те дни рост или падение на 400 или 500 пунк­тов было значительным
движением.

«4 000 ниже!» — завопил я.

«5 000 ниже!» — нанес встречный удар брокер из
Shearson.

Таким образом, 8&Р-фьючерсы открылись на 5 600 пунктов
ни­же. Это было свободное падение, но, как подсказывал мне ин­стинкт, мы
оказались близко ко дну. «Покупаю!» — крикнул я бро­керу из Shearson
через яму, когда трейдер, стоящий впереди, схва­тил меня за руку.

«Льюис! Я продам тебе 150!»

«Покупаю!» — крикнул я в ответ.

Я быстро нацарапал сделку на своей карточке и поднял глаза.

Спустя секунду другой брокер поймал мой взгляд. «Я продаю
300», — сказал он мне.

«Не могу», — просигналил я в ответ. Я только что
купил 150 кон­трактов и не был уверен, что в состоянии переварить риск еще 300
контрактов на рынке, который так легко может обрушиться или дать откат.

Две секунды спустя трейдер на другой стороне ямы привлек мое
внимание. Комбинируя сигналы руками с усиленными движения­ми губ, он спросил
меня: «Что ты делаешь?»

«Продаю», — ответил я.

«Покупаю», — просигналил он в ответ.

Я предложил те самые 150 контрактов, купленные менее чем за
полминуты до этого — на 2 000 пунктов выше той цены, по которой купил их сам. Я
сделал 1300 000 долларов на одной сделке. Но я так­же знал, что купи еще 300
контрактов, моя прибыль составила бы круглую сумму в 5 миллионов. Но я не мог
оглядываться. Я достиг своего внутреннего предела риска. Я сделал несколько
мелких про­даж, получив чистыми еще 40 000 или 50 000 долларов. Затем мне все
надоело. Я передал последнюю торговую карточку своему клер­ку, вышел из ямы,
пошел в ванную, и меня вывернуло наизнанку.

Я ополоснул лицо холодной водой и посмотрел на свое отраже­ние
в зеркале. Красные капилляры выступили на моих воспален­ных голубых глазах, а
кожа выглядела серой. Я запустил руки в свои светлые волосы, коротко
постриженные, как в дни, когда играл в футбол в колледже. Моя голова
закружилась, когда я осознал гран­диозность той задачи, с которой только что
справился и которую мое «я» только начинало постигать. Мне было 30
лет, и я сделал миллион долларов меньше, чем за минуту. Но я чувствовал вкус
желчи у задней стенки гортани и знал, что это мои внутренности говорят мне —
все легко могло сложиться сегодня совсем по-друго­му и меня выворачивало бы в
ванной совсем по иной причине. Ес­ли бы рынок повернулся против меня, я был бы
уничтожен.

Трейдинг поднимает на самые большие высоты и опускает на са­мое
дно как никакая другая профессия, и я вкусил обе крайности. За 18 лет, что я
простоял в яме S&P на «Мерк»3, прошли годы прав­ления Рейгана,
война в Персидском заливе, государственный пе­реворот в России, наблюдались
самый долгий бычий забег в исто­рии рынка и азиатский финансовый кризис. Так
или иначе, я буду торговать З&Р-фьючерсами долгое время, приходя на пол
биржи или по электронным каналам, из Чикаго или откуда угодно. Это не имеет
значения. Я буду на этом рынке и во время любых событий, что бы ни грянуло в
следующий раз. Я поднимал в среднем семи­значные числа за год, торгуя только
своими деньгами. Я принимаю на себя риск, не подходящий для сомневающихся,
неуверенных или малодушных, и получаю за это вознаграждение как результат
терпения, дисциплины и стремления к победе.

Успех принес мне долю хороших времен. И я выдержал свою до­лю
тяжелых периодов. Но только здесь вы получаете удовольствие во время полосы
везения, пока она длится, как и в случае, когда сидите при деньгах за столом
азартной игры в кости. Есть и другие правила, по которым я живу — что-то вроде
личного кодекса, кото­рый я выковал или который выкован во мне за прошедшие
годы. Никогда не теряйте своей сосредоточенности, своей дисциплины или
самоконтроля и никогда не забывайте, кто вы.

Я прошел большой путь от Тэйлор стрит на Новой Западной
Стороне в Чикаго, где итальянский звучит так же часто, как и анг­лийский, а
ловкие уличные мальчишки играют в салки на тротуа­рах и в переулках. Я далеко
ушел от старого окружения, где почти каждый занимался каким-нибудь видом рэкета
и, когда это пере­ходило в азартные игры и подпольные лотереи, каждый знал каж­дого,
кто был в игре. Я почти обуздал свою горячность, никогда не позволявшую мне
легко побеждать в борьбе, заменив ее на более холодную голову стратега. Я
прошел долгий путь, но не забыл, где я родился в апреле 1957 года. Я не потерял
сердце и нервы борца, психологическую и физическую стойкость к ударам, которые
по­могли мне добиться успеха. Эти качества дали мне силу выдержать все —
начиная с расследования ФБР и заканчивая мучительным разводом — и при этом не
потерять свою сосредоточенность. Я стал тем, кто я есть, назло своему прошлому
и благодаря ему.

Теперь, когда я пишу, мне 41 год, и 18 лет я посвятил
профессии, в которой большинство разорялись, проигрывали или сгорали все­го за
несколько лет. Я больше не стою на полу биржи от звонка до звонка как в старые
времена. Я оставил эти долгие выматывающие дни молодым начинающим трейдерам. Я
покидаю яму не потому, что не хватает выносливости, чтобы быть игроком, а из-за
того, что игра изменилась. Я вышел на новую арену как фондовый менед­жер, что
требует моих способностей трейдера и моей сосредоточен­ности и дисциплины.

В течение долгих лет я стойко выдерживал тяжелые времена и
извлекал пользу в хорошие. В течение почти двух десятилетий моя скаковая
дорожка занимала пятачок примерно в один фут на вто­ром уровне торговой ямы.
Мой брат Джоуи, которого я считаю на сегодня крупнейшим трейдером фьючерсов на
S&P, стоит слева от меня. Заглядывая в яму, где сотни трейдеров, брокеров и
клерков роятся, как пчелы в улье, я вижу новые лица. Они торгуют какое-то
время, затем уходят. На полу осталась только горстка парней, торгующих так же
долго, как и я. Мы приветствуем друг друга кив­ком или взмахом руки как
ветераны какой-то иностранной войны.

Я видел все — конец двойной торговли, которая когда-то позво­ляла
брокерам торговать для себя и исполнять приказы для клиен­тов, и наступление
электронного трейдинга, угрожающего превра­тить трейдеров на полу в вымирающий
вид. Я хорошо помню дол­гую болезненную операцию на Мерк и родственной ей
бирже, Чи­кагской Торговой Палате, когда ФБР пыталось поймать трейдеров на
незаконной деятельности, подозревая их в совершении неле­гальных сделок. Раскрыли
несколько незначительных нарушений, но большинство трейдеров оказались чисты. И
нам пришлось столкнуться с некоторыми из крупнейших и, по идее, лучших в фи­нансовом
мире фигур.

Взять, к примеру, случай, когда Джордж Сорос вслед за Крахом
1987 года выдал то, что равносильно подаче группового иска про­тив ямы S&P.
Потребовался всего день, чтобы поползли слухи о том, кто стоял за всеми
крупными продажами во вторник после краха. Брокеры Shearson исполняли приказы
на продажу для бир­жевого спекулянта и фондового менеджера Джорджа Сороса. Но
приказ Сороса, как мы узнали, был на 2500 контрактов. Менеджер стола каким-то
образом зарегистрировал приказ дважды. Shearson ошибочно продала 5000
контрактов вместо 2500. По слухам, поте­ри на той продаже составили около 60
миллионов долларов.

Это было в начале 1988 года, когда адвокат Сороса официально
допрашивал меня. Я был вызван в конференц-зал шикарной адво­катской конторы,
где меня ждала группа адвокатов в строгих тем­ных костюмах.

«Вы имеете право на присутствие адвоката», —
сообщил мне один из юристов Сороса.

«Мне не нужен адвокат. Просто спросите у меня, что вы
хотите узнать».

Они спрашивали у меня каждую мелочь, начиная с того, где я
стоял в яме, и заканчивая, как долго я был брокером на полу, преж­де чем стать
трейдером. Затем они уделили внимание бизнесу. Им хотелось знать, не раскрыли
ли мне брокеры Shearson каким-либо образом содержание приказа перед открытием
рынка.

«Нет», — твердо ответил я.

«Почему же вы продавали?»

«Потому что мне показалось, что в тот момент на рынке
было значительно больше продавцов, чем покупателей», — ответил я.

При открытом выкрике сделки заключались на основании луч­ших
цен спроса и предложения. В то утро во вторник я имел все права делать оффера
по любым ценам, пока не получу покупателя. «Всякий раз, когда я предлагал,
— продолжал я, брокеры опускали свои офферы еще ниже».

«И при этом не было раскрытия клиентского
приказа?» — нажи­мали адвокаты.

«Нет, не было. Послушайте, я заплатил 150 000 долларов
за свое место на бирже, чтобы знать первым, что делается на рынке и ви­деть,
кто и что делает. Кто угодно легко может сделать то же, что и я — купить место
и следить за рынком».

Адвокаты сделали паузу. Я увидел, что работающий на запись
магнитофон совершил один полный цикл. «Каково было ваше на­мерение?»
— спросили они меня.

«Я был готов купить у Shearson. Но я не сделал этого. Я
купил 150 контрактов у другого трейдера». По выражению лиц адвокатов я           догадался,
что это утверждение было для них новостью. Явно кто-то не выполнил своей
домашней работы.

Сбор показаний вскоре закончился, а иск против брокеров на
полу и трейдеров в конечном счете сняли. В самом конце еще со­хранялся спор
между Соросом и Shearson. Еще годы циркулирова­ли теории о том, что
предположительно вызвало Крах. Некоторые возлагали вину на компьютеризованные
программы продаж, запу­стивших широкомасштабную распродажу акций. Другие направ­ляли
обличающий перст на саму 8&Р-яму, заявляя, что слабость фьючерсов вызвана
сбросом акций. Какая бы ни была причина, но следствием Краха стали
астрономические маржин-коллы5 по фон­довым портфелям. Чтобы продолжать
торговать, брокерским до­мам пришлось взять на себя вину за потерянные
миллиарды долла­ров, и ФРС6 прибегла к помощи Уолл-стрита.

Поскольку почва под самим Уолл-стритом ходила ходуном, Чи­кагская
Торговая Биржа устояла. Специалисты Нью-Йоркской Фондовой Биржи оставили
некоторое количество акций закрыты­ми для торговли на два-три дня после Краха,
сказав, что необходи­мо подождать, пока они получат приказы на покупку. Яму
S&P за­крыли всего на несколько часов во вторник после Краха. Любой, кто
находился в короткой позиции по контракту S&P, оказался пе­ред лицом
40-пунктного дисконта по отношению к наличному рынку. Чтобы компенсировать этот
риск, трейдеры обратились к Index Major Market — синтетическому индексу курсов
акций 20 ве­дущих американских корпораций. Этот «макси»-контракт,
торгуе­мый на Чикагской Торговой Палате (СВОТ) в то время, не полно­стью
соответствовал S&P, но был достаточно близок к нему. Когда З&Р-фьючерсы
закрыли, «макси» шел с 80-пунктным дисконтом к наличному рынку. К
тому времени, когда S&P были вновь открыты, «макси» шел уже с
80-пунктной премией, ставшей топливом для ралли фьючерсов на S&P.
Анализируя события периода Краха в по­следующие дни, я уверился, что
«макси» и разворот S&P помогли воспрепятствовать падению акций, и
предотвратили переход серьез­ного краха в еще более катастрофический. Они также
способствовали изменению настроения рынка, и программная тор­говля
переключилась с крупных продаж на покупки.

За это время инцидент с Соросом постепенно исчез из разгово­ров
в яме, хотя мы еще даже сегодня временами подшучиваем над парнем — менеджером
стола Shearson в тот день. «Не хочешь про­дать 5 000?» — дразним мы
его. Что до меня, то я продолжаю агрес­сивно заниматься трейдингом, как всегда.
Трейдинг — это моя жизнь, мой бизнес. То, что я делаю, чтобы самореализоваться.

Канал Си-эн-би-си когда-то сообщал обо мне как о крупнейшем
и лучшем трейдере в яме S&P. Я принимаю этот комплимент. Я знаю, что я
среди лучших, когда дело касается определения рыноч­ных уровней поддержки и
сопротивления, умения интерпретиро­вать поток приказов на пол и предвидеть, как
рынок отреагирует на очередные судороги или чесотку Федеральной Резервной Систе­мы.
Но это только часть моей истории. Что сделало меня успеш­ным трейдером, так это
то, откуда я пришел; прошлое, над кото­рым я не просто возвысился, но с которым
я пришел к соглаше­нию. Я мужчина, принадлежащий самому себе, но я также сын То­ни
Борселино. В этом смысле я продукт его надежд и мечтаний, связанных с моим
будущим.

Жизнь моего отца, если смотреть поверхностно, очень сильно
отличалась от моей. Он действовал в другом мире, которого, по су­ти, стоило
избегать. Но он сделал выбор, исходя из доступных ему вариантов. Все, что он
делал, было для нас, его семьи, чтобы обес­печить нам лучшую жизнь, чем была у
него. Я слышал это не один, а миллион раз: «Я делаю то, что я делаю, чтобы
тебе не пришлось делать это». Эти слова эхом отзываются в моей памяти.

Моя история, как вы видите, наследие моего отца. Я не могу
ана­лизировать свою жизнь без объяснения его жизни. Я вижу уровень достигнутого
нами успеха, и знаю, нам нужно благодарить за это папу — но не за то, за что
могли бы подумать люди. Я слышал, буд­то мой отец, по общему мнению, оставил
нам с Джоуи большую сумму наличных, которую мы использовали для вложения, чтобы
торговать на Мерк. И в этом, как гласят слухи, ответ на то, почему мы с Джоуи
столь успешны. Правда в том, что когда отец умер, де­нег не было.

Иногда я шучу с парнями в яме. Я говорю: «Что твой отец
оста­вил тебе — 15 долларов или 20 миллионов? Мой отец оставил нам с Джоуи
лыжную маску, пистолет и записку, в которой сказано; «Идите,
зарабатывайте. И заботьтесь о вашей матери». Это все, что мы получили.

Мое прошлое — не секрет для моих приятелей-трейдеров, хотя
никто из них никогда не спрашивал меня об этом. На самом деле я подозреваю, что
большинство из них боялись даже затрагивать эту тему, чтобы не обидеть меня и
не столкнуться с моей вспыльчиво­стью. В результате, многие трейдеры иногда
обращались со мной так, как если бы они чувствовали себя не вполне удобно.
Чтобы противостоять этому, я иногда шучу по поводу своего детства. Я
рассказываю историю про «лыжную маску», которая одним людям придает
больше непринужденности, а других несколько потрясает.

Но правда и в том, что отец оставил нам не только лыжную мас­ку
и пистолет. Он бы считал, что проиграл, если бы нам когда-ли­бо пришло в голову
пойти по его стопам, когда он стал зарабаты­вать на жизнь вполне определенным
путем. Мой отец был водите­лем грузовика — легальным — в течение 17 лет. Если
кое-что «сва­ливалось с грузовика», он делал немножко денег на
стороне. Затем пришел соблазн, шанс на большую удачу. Дороги назад не было.

Наследство, которое мой отец оставил нам с Джоуи, стоило
больше миллионов, и его хватит на более долгое время, чем пая в трастовом
фонде. Он оставил нам честность, уверенность в себе, ум, силу, умение держать
удар и способность стоять на собствен­ных ногах. Он воспитывал нас мужчинами,
даже когда мы были маленькими мальчиками. И он любил нас. Без условий. Без
вопро­сов. Непреложно. Его любовь к нам и его вера, что мы сможем до­биться
всего, что выберем в качестве своей цели, создали фунда­мент нашего успеха.

Однажды я играл в карты с Майклом Джорданом. Подобное по­ведение
обычно привлекает внимание. Но это правда. Мы расслаб­лялись в частном
пригородном клубе после турнира по гольфу, в котором участвовали высшие
должностные лица нескольких чи­кагских корпораций, несколько спортивных
знаменитостей и та­ких независимых бизнесменов, как я. Мы сидели вокруг стола,
ку­рили сигары и выпивали. Кто-то вытащил карточный стол, и мы разыграли
несколько дружеских партий в джин-ремик. В тот вечер я понял, что Майкл Джордан
и за деньги никогда не играл в эту карточную игру, я тоже. Мы вышли из другого
мира, в корне отли­чающегося от мира людей, с которыми мы общались в тот вечер.
Безусловно, они были великолепными парнями, но я знаю, кто я и откуда пришел. И
не имеет значения, какой клуб я посещаю, кого я знаю и сколько денег я
зарабатываю, я никогда не смогу полностью смешаться с этой толпой. Это мой
выбор, я есть и всегда буду человеком, стоящим отдельно.

Я голубоглазый блондин, получивший образование в колледже и
могу перевоплощаться в другую личность или индивидуальность, как только я
облачаюсь в рубашку для гольфа или деловой костюм, но не это главное. Я не могу
отрицать влияния воспитания на мой характер и определенно знаю, чего я никогда
не стал бы делать. Я американец итальянского происхождения, и горжусь
традициями своего рода и моей этнической принадлежностью. Мой дед Луид­жи
Борселино эмигрировал из Сицилии и перебивался во времена Сухого закона,
зарабатывая на жизнь бутлеггерством. Затем он и двое его братьев основали в
Чикаго первую фабрику по производ­ству спагетти, а также бизнес по импорту
оливкового масла.

Мои дедушка с бабушкой по отцовской линии имели четырех де­тей.
Старший сын Норф родился в Италии, где провел первые де­вять лет жизни с
матерью уже после того, как его отец эмигрировал в Соединенные Штаты. Когда
Норф, наконец, приехал сюда, он совсем не помнил своего отца и знал его только
по рассказам мате­ри. Первую встречу с отцом омрачил розыгрыш, жертвой которого
стал Норф. На все последующие 70 лет это стало семейной шуткой. Кто-то отозвал
Норфа в сторону и сказал ему по-итальянски, что его отец, который был ростом
самое большее пять футов, теперь за­вел новое английское имя и любит, когда его
так называют. Тогда Норф улыбнулся своему отцу впервые с тех пор, как был
младен­цем, и громко произнес фразу на английском, заученную всего ми­нуту
назад: «Привет, Коротышка!» Он так и не понял, почему отец сразу его
отшлепал, как только увидел.

Следующей после Норфа родилась Луиза, потом мой отец Тони,
затем и Джозефин, которую все называли «Джози». Моя мать Фло­ренс,
или «Тутси», как ее называли, тоже была итальянского про­исхождения и
имела много братьев и сестер: Сэмми, Кэролайн, Фрэнк, Антуанетт (ее все
называли «Пышка») и Тина. Как с отцов­ской, так и материнской стороны
мы остаемся крепко сплоченной группой тетушек, дядюшек и двоюродных братьев и
сестер. Мы всегда вместе, помогая друг другу в трудные времена и находя по­воды
совместно праздновать все события. В моем понимании это и есть почва,
взрастившая обычаи италоамериканцев. Я вырос с по­ниманием, что не существует
жертвы, которую ты не мог бы при­нести для своих родителей, своих детей и своих
братьев и сестер. Я помню случай, произошедший, когда мои родители были
молодоженами и жили в квартире этажом выше родителей моего отца. Па­па так
волновался, что его мать, у которой были шумы в сердце, может получить инфаркт
во время подъема по лестнице, что он но­сил ее наверх на три пролета каждый
день.

В итальянской семье все ответственны друг за друга. Это
означа­ет, что если у кого-то проблема, проблема у всех. Начинаются теле­фонные
звонки из одного дома в другой, которые будут до тех пор, пока проблема не
прояснится и не будет найдено решение. Когда я был ребенком, этим решением
обычно был мой отец. Он был про­тотипом «Поставщика Решений» как люди
называют сейчас свои приборы для поиска неисправностей в программном
обеспечении. Хотя он даже не был старшим в семье, но к нему все обращались за
помощью и советом. Я был бы сейчас миллиардером, если бы от­кладывал по доллару
всякий раз, когда слышал слова отца: «Не беспокойся об этом. Я обо всем
позабочусь».

Отец был сильным человеком, обладающим железной волей и
стальными нервами, но он мог быть нежным и сострадательным, великодушным и
веселым. Его любили все, кто хорошо знал. Я вспомнил об этом в апреле прошлого
года, когда мы с моей женой Джулией и семерыми детьми ездили в Лас-Вегас
отпраздновать мой 41-й день рождения. Когда мы выходили из
«Цезарь-Паласа» в ночной город, водитель одного из припаркованных у
обочины лимузинов спросил меня:

«Вы мистер Борселино?»

«Да, — ответил я, полагая, что водитель собирается
свериться с заявкой на заказ.

«Вы сын Тони?» — спросил он, причем голос его
смягчился.

Я был шокирован упоминанием имени моего отца после всех этих
лет. «Да, я Льюис Борселино».

Водитель потряс головой и улыбнулся. «Господи, сын
Тони. Ты выглядишь прямо как он. Он был лучшим парнем в мире».

Вы помните старое выражение: «И среди воров порой
встреча­ются благородные люди». Это буквально про моего отца. Он нару­шал
закон, обворовывая компании, вверяющие груз в его руки. Но он бы никогда не
ограбил и не обворовал человека. Я не буду вда­ваться в тонкости, защищая дела
моего отца. Это незаконно и не­правильно. Мне не нравится чем он занимался, и я
не одобряю это­го. Мой отец вполне мог бы зарабатывать на жизнь законным биз­несом,
полагаясь на природный ум и врожденную смелость, орга­низовав собственное дело.
Я огорчен, что он не сделал этого, что он так и не увидел наших успехов и своих
внуков, и что моя мать бы­ла вдовой почти 20 лет, став ею в 43 года.

Но я люблю отца, невзирая на выбранный им путь. Это был че­ловек,
горячо любивший свою семью. Он перевез нас из старых ок­раин в фешенебельные
районы, чтобы дать нам лучший шанс. Он изменил стиль нашей жизни, он не мог
себе позволить содержать нас «не на уровне», и заплатил свою цену за
участие в «неправиль­ной» структуре. Я никогда не забуду этого. Он
только хотел, чтобы мы имели жизнь лучшую, чем имел он.

«Я делаю то, что я делаю, чтобы вам не пришлось этого
делать «.

Мой отец никогда не смягчал слов, ни тогда, когда давал
советы, ни тогда, когда прямо говорил мне о себе и своей жизни. Он ис­пользовал
свою жизнь в качестве урока для меня и моего брата. Он знал страх. Он знал
риск. И он был с ними на «ты». С гордостью и искренностью папа
рассказывал нам с Джоуи о правде жизни, как он ее видел. Я помню период, когда
мне было 18, и я мотался по клубам со своими друзьями. Мой отец мог улыбнуться
и сказать: «Тебе нравится ходить по кабаре? Тебе нравится хорошая жизнь?
Тогда получи хорошее образование и найди приличную работу». Он мог отвезти
меня в клуб и показать на парней у стойки бара. «Ты видишь того парня? Он
судья. Тот, другой — адвокат. Этот врач. Вон тот парень имеет свой собственный
бизнес… Ты хочешь быть таким, как они? Получи образование».

Так мой отец буквально делал из меня человека. И за успехи,
до­стигнутые в качестве трейдера, я должен благодарить его за уроки выживания,
дисциплины и выносливости. С самого начала отец хотел, чтобы я и мой брат Джоуи
были независимыми и уверенны­ми в себе. И сегодня я слышу слова отца: «Не
следуй за толпой. Будь лидером».

Я унаследовал от отца глубокую страсть к тому, что я люблю и
во что верю, особенно это касается моей семьи и тех, кто мне близок. Эта
страсть — мое богатство и моя Немезида. Случаи, когда я терял контроль или влезал
в неприятности, происходили из-за страсти; но я никогда не мог укротить или
потерять ее. Это сердцевина мо­ей сущности, мое оружие и мое преимущество.

Отец преподал мне и другие уроки жизни, в частности, как на­слаждаться
самой жизнью. Когда дела шли хорошо, он жил на ши­рокую ногу. В такие времена
еще детьми мы с Джоуи знали, что ле­то — это когда начинается деловая суета,
мама упаковывает чемода­ны и отправляет нас на лето в дом, арендованный на
озере Женева в штате Висконсин, что для Чикаго примерно то же, что Хэмптоне для
Нью-Йорка. В 1964 году отец купил лодку за 12 500 долларов наличными. Он ездил
на новеньком «оддсмобиле», а у мамы был новый «тандерберд».
Я помню, он всегда за все платил наличными и всегда имел при себе пачку денег.

Не удивительно, что впоследствии, когда я заработал много де­нег,
одним из первых моих приобретений стала покупка дома на озере Женева. Я сделал
это для своего удовольствия и радости мо­ей семьи. Но в душе я сделал это и для
папы, который иногда шу­тил: «Когда-нибудь я куплю дом на озере и буду
сидеть на берегу. Если люди забредут туда, я буду вопить: ‘Эй, убирайтесь, это
моя собственность'».

Но быть трейдером означает нечто большее, чем просто делать
деньги. Конечно, я получал удовольствие от денежных вознаграж­дений моей
профессиональной деятельности, поскольку в лучшие времена мог себе позволить
жить не столь уж и плохо. Но уметь жить в ситуации успеха может быть столь же
трудным, как уметь жить при неудачах. Действительно, я уверен, что худшее, что
может произойти с начинающим трейдером, — это несколько побед под­ряд в первую
неделю. При этом достаточно легко увериться, что вы просто умнее остальных, и
вот вы уже начинаете считать, что каж­дую сделку можете провести так, как вам
надо. Затем, когда рынок разворачивается против вас и зажимает в длинной
позиции на бы­стро падающем рынке или в короткой на сильном подъеме, а вы
отчаянно пытаетесь ее закрыть, то быстро убеждаетесь, что над ва­ми тяготеет
проклятие.

Лучшее средство против этого — никогда не считать, что вы мо­жете
подчинить себе рынок. Да, были времена, когда мне исклю­чительно везло и я
наслаждался шестизначными прибылями, по­лученными в течение дня без особого
волнения. Но были и другие времена, когда я нарушал собственные правила,
возомнив, что знаю, когда и куда движется рынок, вместо того чтобы позволить
рынку доказать свою правоту. В эти черные дни меня выручала хо­лодная голова.

Как говорят, правила устанавливает рынок. Независимо от
того, проводятся ли торги посредством заключения сделок голосом или жестом на
полу, либо через электронную биржу, необходимо при­ложить все усилия, чтобы
сохранить целостность рынка. Всем иг­рокам должны быть гарантированы равные
возможности, и броке­ру, и независимому «локальному трейдеру»,
поскольку, в конечном счете, рынок может существовать только совместно с
игроками, и никак иначе.

Вот почему я считаю, что Крах 1987 года — наихудшее из
всего, что только могло произойти. Безусловно, как и многие, я был в эй­фории
большого и мгновенного заработка. Было много сорвавших куш, но были и те, кто
оказался на неудачной стороне рынка и был уничтожен. Я бы предпочел
зарабатывать по миллиону долларов в год в течение 30 лет, чем поднять 4
миллиона за один год ценой раз­рушения рынка и его надежности.

Были те, кто после Краха злорадно торжествовали. По мне, они
уподобились вошедшим в поговорку дурням, убившим гусыню, не­сущую золотые яйца,
в надежде получить все сокровища разом. Но, как гласит история, гусыня несла
всего лишь по одному золотому яйцу в день, а дураки, вооружившись ножом,
погубили все дело. Мораль: терпение и дальновидность, особенно в финансовых во­просах,
приносят свои плоды. Возможно, это основной урок от хо­роших времен. Живи так,
как ты можешь. Получай удовольствие от удачи, даруемой тебе жизнью, но помни,
что времена могут изме­ниться. Жизнь, как и рынок, имеет свои циклы подъемов и
спадов. Хорошие времена никогда не продолжаются вечно.

.

Назад

НЕТ КОММЕНТАРИЕВ

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ