13.3.1.1 Идея бихевиористской психологии :: vuzlib.su

13.3.1.1 Идея бихевиористской психологии :: vuzlib.su

62
0

ТЕКСТЫ КНИГ ПРИНАДЛЕЖАТ ИХ АВТОРАМ И РАЗМЕЩЕНЫ ДЛЯ ОЗНАКОМЛЕНИЯ


13.3.1.1 Идея бихевиористской психологии

.

13.3.1.1 Идея бихевиористской психологии

Концептуальная критика картезианской парадигмы
сознания исторически оказалась тесно связана со становлением и развитием
бихевиоризма. Важнейшая эпистемологическая предпосылка бихевиоризма, ставшего в
первой половине 20 века на западе фактически психологическим мейнстримом,
состоит в том, что единственный источник эмпирических данных для психологии –
наблюдаемое поведение. Поскольку внутренняя психическая жизнь и сознание не
доступны наблюдению «от третьего лица», то перенос фокуса эмпирического
изучения на внешнее, наблюдаемое поведение позволяло поставить психологию в
один ряд с другими естественными науками, по крайней мере, методологически. О при
этом она сохраняла некую сравнительную независимость своего предмета. Вместе с
тем, единственное, что, по мнению бихевиористов, прежде отделяло психологию от
естественных наук – это приверженность идее феноменального сознания; поэтому на
его использование в психологических описаниях был наложен запрет. Психология
должна, с этой точки зрения, не описывать внутренние психические субъективные
состояния или процессы, а формулировать законы, связывающие между собой внешние
наблюдаемые стимулы, воздействующие на организм, и внешние же, наблюдаемые
реакции этого организма на эти стимулы. Эти принципы в общем виде сформулировал
Джон Ватсон. Он полагал, что бихевиоризм открывает новую эру в психологии, эру
окончательного расставания с понятиями сознания и интроспекции. Так, в своей
книге «Бихевиоризм», ставшей манифестом этого направления, он писал на первых
же страницах: «Бихевиоризм утверждает, что сознание не является ни
определенным, ни имеющим какое-либо применение понятием. Бихевиорист, всегда
выступающий как экспериментатор, придерживается к тому же того взгляда, что
вера в существование сознания восходит к древним временам предрассудков и
магии». Обычно говорят о двух направлениях бихевиоризма, одно из которых в
основном ассоциировано с именами Ватсона и Скиннера, другое – И. Павлова и К.
Халла. Оба направления в целом согласны относительно базовых предпосылок
бихевиоризма: в частности, они разделяют единую концепцию обучения, согласно
которой обучение не есть функция внутренних правил или ментальных «механизмов»,
а – управляемого изменения реакций посредством стандартизованного изменения
стимуляции; при этом субъект рассматривается как tabula rasa, лишенный
каких-либо априорных ментальных структур, способных влиять на его будущее
развитие. Однако, между ними существуют и некоторые расхождения: например, по
вопросу о связи между стимулами и реакциями. Контроль над реакциями посредством
изменяемых стимулов не обязательно должен предполагать, что бихевиорист
утверждает в качестве механизма этого контроля причинно-следственные
зависимости между стимулами и реакциями. Во всяком случае, Скиннер отказывается
допускать в психологическое объяснение какие бы-то ни было внутренние сущности,
не только ментальные, которые могли бы быть «деталями» этого каузального
механизма. Между тем, Павлов и Халл привлекают в эти объяснения
нейрофизиологические описания, говорящие о внутренней, хотя и не ментальной,
структуре вызывания стимулом реакции. Скиннер возражает против привлечения в
психологии концепции скрытых (или внутренних) физических причин, указывая, что
о нервных процессах можно только заключать на основании поведения, которое
затем полагается как результат этих процессов: «Мы узнаем точные
нейрологические условия, непосредственно предшествующие, скажем, ответу «Нет,
спасибо». Мы обнаружим, что этим событиям, в свою очередь, предшествуют другие
нейрологические события, а им другие и т.д. Этот ряд приведет нас снова к
событиям, внешним по отношению к нервной системе, и в конечном счете, внешним
по отношению к организму». Те причины, которые могут быть обнаружены в нервной
системе, имеют, таким образом, лишь ограниченную полезность в предсказании и
управлении поведением.

Бихевиоризм может не предполагать
специфических онтологических следствий в виде отказа в существовании феноменальному
сознанию и ментальному вообще. Бихевиористская позиция по этому вопросу может
ограничиваться сравнительно скромным положением о необходимости переопределить
в эмпирицистском духе предмет психологии, исходя из того, что что бы ни изучала
психология как наука, она может изучать это методом наблюдения за
(контролируемым) поведением. В этом случае может быть даже сохранено понятие
сознание как имеющую определенную значимость в психологическом дискурсе, если
сознание может быть выведено исключительно из изучения поведения. Так, Карл
Лэшли в статье 1923 года «Бихевиористская интерпретация сознания» пишет:
«концепция сознания … есть концепция сложного соединения и последовательности
телесных действий (activities), тесно связанных с или включающих вербальные
механизмы и механизмы жестикуляции и, вследствие этого, чаще всего
удостаивающихся социального выражения». С другой стороны, постулирование
поведения в качестве критерия сознания – не то же самое, что отождествление
поведения с сознанием. Термин, подходящий для описания отношения большинства
методологических бихевиористов к сознанию – «экстернализация» сознания
средствами публично наблюдаемого поведения. Метафизический вопрос о тождестве
при этом обычно остается открытым. Например, Эдвин Хольт выдвигает тезис о
сосуществовании двух феноменов – поведения и сознания. Сходного мнения
придерживается Эдвард Толман: «Всякий раз, когда организм в определенный момент
стимуляции перемещается из позиции готовности отвечать (на эту стимуляцию)
каким-либо относительно дифференцированным способом в позицию готовности
отвечать (на эту стимуляцию) каким-либо относительно более дифференцированным
способом, имеет место сознание». Б. Скиннер предпринял критику раннего
бихевиоризма Ватсоновского образца именно за то, что они потратили столько
времени на борьбу с интроспективным изучением ментальной жизни и, таким
образом, внесли путаницу в важную центральную идею бихевиоризма –
методологическую. Согласно Скиннеру, представление о бихевиоризме как о
концепции, игнорирующей сознание, чувства и состояния сознания, ложно. Не
правильно говорить, что сознание не существует; оно, скорее, иррелевантно
научному объяснению, а стало быть, психологическому: «Мы не можем объяснить
поведение какой-либо системы, находясь полностью внутри нее; в конце концов мы
должны повернуться лицом к силам, действующим на организм извне. До тех пор,
пока в нашей каузальной цепи есть такое слабое звено, что вторая связь не
детерминирована посредством закона первой, или третья – второй, первая и третья
связи должны быть соотнесены посредством закона».

Взгляды Райла и других критиков картезианской
парадигмы с точки зрения анализа языка и взгляды ведущих бихевиористов, включая
Ватсона и Скиннера объединяет общая аналитическая предпосылка, согласно которой
язык психологии не имеет других референтов, кроме наблюдаемых в эмпирицистском
смысле. Поэтому эти подходы иногда объединяют под общей рубрикой «аналитический
бихевиоризм». Главное различие между ними можно охарактеризовать следующим
образом: в то время, как Райл убежден, что к бихевиоризму обязывает нас
категориальная структура наших естественных языков, Ватсон и Скиннер
рассматривают это обязательство как эпистемологическое, т.е. такое, которое
требует, чтобы язык психологии был приведен в соответствие определенным нормам,
независимо от того, что предписывает анализ значений соответствующих понятий в
естественных языках. Но обе концепции, несомненно, воодушевлены позитивистскими
идеями и опираются на верификационистскую доктрину значимости понятий. И в том,
и в другом случае в качестве одного из важнейших оснований исключения понятия
сознания из языка подлинно научной психологии рассматривается
неверифицируемость предложений, включающих токены этого и родственных ему
понятий.

.

Назад

НЕТ КОММЕНТАРИЕВ

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ