Ф. ШЛЕГЕЛЬ :: vuzlib.su

Ф. ШЛЕГЕЛЬ :: vuzlib.su

101
0

ТЕКСТЫ КНИГ ПРИНАДЛЕЖАТ ИХ АВТОРАМ И РАЗМЕЩЕНЫ ДЛЯ ОЗНАКОМЛЕНИЯ


Ф. ШЛЕГЕЛЬ

.

Ф. ШЛЕГЕЛЬ

В последний период развития новейшей философии введение к
философии пытались давать главным образом двумя способами: с одной стороны
(например, в лекциях Фихте «О назначении ученого»), как переход от обычного
взгляда на жизнь к высшему спекулятивному взгляду, присущему философии,—
сравнение жизни с философией; с другой стороны (например, небольшое сочинение
Фихте «О сущности наукоучения»), как демонстрацию на материале всех наук, что
философия совершенно необходима, в особенности для того, чтобы дать этим наукам
первоначало, чтобы обосновать и определить их,— сравнение наук с философи­ей,
их отношения к ней и наоборот. Первый способ, поскольку в нем восхваляется
высший философский взгляд по сравнению с обычным образом мысли, присущим
обыденной жизни, можно назвать риторическим, второй же — энциклопедическим, так
как он стремится охватить все науки в их связи с философией.

Оба способа, однако, не отвечают своей цели, ибо как может
иметь место реальное, плодотворное сравнение философии с жизнью и с науками до
знакомства с самой философией и, более того, до полного ее освоения? Ибо пока
философия находится еще в спорном, несовершенном состоянии, трудно было бы
доказать, что все другие науки должны почерпнуть свои первоначала из философии.
(…)

То же самое относится и к дефиниции философии. Если
подлинная дефиниция должна быть исчерпывающим понятием философии, реальным,
характеристичным описанием, охватываю­щим весь предмет, то ее нельзя дать во
введении. Введение было бы тогда философией, философию тогда нужно было бы
отделить от философии или подчинить иной дисциплине, как это происхо­дит у тех,
кто устанавливает основной принцип философии во введении.

Краткую, предварительную, поверхностную и общую дефини­цию
будет дать нетрудно и отнюдь не предосудительно.

Вот она: познание внутреннего человека, причин природы,
отношения человека к природе и его связи с ней или, поскольку еще нет реальной
завершенной философии, стремление к такому познанию.

Шлегель Ф. Развитие философии в две­надцати книгах //
Эстетика. Филосо­фия. Критика. М., 1983. Т. 2. С. 102— 103

Философия жизни не может быть простой наукой разума, менее
всего безусловной. Ибо последняя ведет прежде всего в об­ласть мертвых
абстракций, чуждых жизни, и в силу присущего разуму врожденного диалектического
спора эта область превра­щается в лабиринт противоречивых мнений и понятий, из
кото­рого разум один со всем своим диалектическим вооружением никогда не сможет
отыскать выхода. Именно поэтому жизнь, внут­ренняя и духовная жизнь, нарушается
и разрушается. Но как раз этот принцип диалектического разума, нарушающий и
разру­шающий жизнь, и есть то, чего следует избегать и что должно быть
побеждено. В простой форме абстрактного мышления самой по себе еще нет ничего
вполне противоречащего истине, чего следовало бы безусловно и всегда избегать и
чего никогда и ни в каком случае нельзя было бы применить. Так, несомненно,
фило­софия, стремящаяся от начала до конца заимствовать свой метод из
математики, находится на ложном пути. Могут, ко­нечно, иметься отдельные точки
в последовательности ее развития, отдельные места в системе целого, где она с
успехом может воспользоваться в том или ином случае подобными формулами и
абстрактными уравнениями, как, вероятно, именно в сегодняш­ней лекции придется
поступить и мне, однако лишь для сравнения и мимолетно, в качестве эпизода,
надеясь применить и сделать это наглядным так, чтобы ясность изложения не
пострадала при этом. Философия как всеобщее знание, охватывающее всего
человека, может, смотря по обстоятельствам, заимствовать внешнюю форму и
своеобразные формулы из всех наук, один раз из той, другой из этой, и
воспользоваться ими на время; однако это всегда должно быть свободным
использованием, находящим подтверждение именно в преднамеренном выборе и
перемене. Метод свободного мышления, то есть именно философия, не должен
составляться механически, как железная кольчуга из бесчисленного множества совершенно
однообразных маленьких цепочек и колец, из таких сциентистски соединенных
колец-суждений и их высших логи­ческих сцеплений, как это имеет место в
математике. Метод вообще не должен быть однообразным, и дух никогда не должен
находиться в услужении у метода, жертвуя сущностью ради формы. С всеобщностью
философского мышления и знания и проистекающими именно отсюда многообразием и
свободной сме­ной методов дело обстоит примерно так же, как, с другой стороны,
среди изображающих искусств с поэзией, которая охватывает и должна охватывать
всего человека и наиболее свободна в том, чтобы заимствовать свои сравнения или
краски и различные образные выражения из всех сфер бытия, жизни и природы, то
из одной, то из другой в зависимости от того, что ей представит­ся более
подходящим в каждом данном случае. И нельзя никак предписать поэзии, чтобы она
брала все свои сравнения и образ­ные выражения, скажем, из мира цветов и
растений, из мира животных или из различных человеческих занятий,— например,
только из жизни моряков, пастухов, охотников или из сферы других ремесел и
искусственных работ; именно такая педантичная манера убила бы свободный
поэтический дух и живую фантазию, хотя все эти сравнения, краски и выражения,
если только они стоят на своем месте, могут быть употреблены в поэтическом
изображении и ни одной разновидности их не нужно исключать. Точно так же и
философия иногда может выступать в форме морального законодательства или
судебной дискуссии; в другой раз в качестве естественноисторического описания
или истори­чески-генеалогического развития и выведения понятия она может
выражать мысли, которые хочет уяснить в связной последо­вательности. Иной раз
она, возможно, в форме естественнонауч­ного опыта, эксперимента высшей
натурфилософии будет стре­миться представить незримую силу, которую ей нужно
доказать. Либо же именно эта высшая цель будет скорее всего достигнута ею в
алгебраическом уравнении, в математической форме, которая в основе своей явится
для нее только образом и видимым иерогли­фом для чего-то незримого высшего.
Всякий метод и всякая научная форма хороши или вполне могут быть хорошими при
пра­вильном использовании; но ни одна из них не должна быть исклю­чительной, не
должна проводиться принудительно и применяться повсюду с утомительным
однообразием. (…)

 Шлегель Ф. Философия жизни 17 //

 Эстетика. Философия. Критика. М.,

 1983. Т. 2. С. 348—350

…Философия, и притом каждая отдельная философия, имеет
собственный язык. Язык философии отличен как от поэтического языка, так и от
языка обыденной жизни. На языке поэзии беско­нечное только намечается, не
обозначается определенно, как это происходит в языке обыденной жизни с ее
предметами. Философ­ский же язык должен определенно обозначать бесконечное, как
это делает обычный язык с предметами обыденной жизни, как ме­ханические
искусства обращаются с полезными предметами. Поэ­тому философия должна создать
собственный язык из обоих дру­гих. Но, как и сама философия, он находится в
вечном устремле­нии, и подобно тому как не существует еще одной-единственной философии,
не существует еще и одного-единственного философ­ского языка, но каждая
философия имеет собственный.

Следовательно, философский язык вообще очень изменчив,
вполне своеобразен, весьма труден, понятен только для самого фи­лософа. Это
своеобразие и отличие его от других языков, делаю­щие его трудными для
понимания, в чем философов часто упрекает обычный человек, и составляют
достоинство философ­ского языка. Ибо форма должна соответствовать своей
материи. Философская же материя умозрения пригодна не для всех, а толь­ко для
немногих людей, и лишь немногие могут понимать ее. Нуж­но философствовать
самому, если хочешь понять язык философии, тогда как для понимания поэтического
языка нужно обладать лишь обычными, естественными способностями и некоторым раз­витием.

…Поэзия вообще очень понятна, и по тай особой причине, что
поэзия, имея дело, как и философия, с высшим, бесконечным, гораздо более
естественна для человека, чем последняя. В поэти­ческом искусстве прекрасное,
божественное, бесконечное не опре­делено, а только намечено. Оно позволяет
только предчувствовать его, подобно тому как и человек скорее угадывает, чем
знает высшее, божественное, больше намекает на него, чем объясняет его,
заключая в определенные формулы, как это все же стремится сделать философия,
пытающаяся рассматривать бесконечное с той же точностью и целесообразностью,
что и вещи, окружающие человека в обыденной жизни. Однако это более далеко от
перво­начальных естественных побуждений, нежели поэзия, это искусственное
состояние, плод высшего напряжения. Поэтому и фило­софия витает посредине между
поэзией и обычной практической жизнью. Здесь нет никакой связи с бесконечным,
все слишком ограниченно и определенно, там же все слишком неопределенно. У нее
общий предмет с поэзией, общий подход с обыденной жиз­нью; возникновение
философской формы можно вывести из обеих. Исходя из всего этого, в качестве
необходимого условия по­нимания какого-либо философского языка нужно,
во-первых, философствовать самому, а во-вторых, вполне изучить язык каж­дой
философии. В-третьих, для этого необходимо множество уче­ных познаний;
в-четвертых, чтобы верно и непартийно судить о целом, нужно очень точно
ознакомиться с принципами и мнениями каждого философа, собственно написать
историю духа каждой фи­лософии в его развитии, происхождении, формировании его
идей и мнений и конечном результате или, если такового нет, указать причину
этого и исследовать ее. Это предполагает, правда, обла­дание всей полнотой
произведений, в которых изложена система философии. Нужно обозреть ее во всем
ее объеме, ибо философия понятна только в целом. Система, в которой недостает
хотя бы одной части, имеет почти столь же малую ценность для историка, как и
просто фрагмент из всей системы.

 Шлегель Ф. История европейской ли­тературы II Эстетика.
Философия. Кри­тика. М., 1983. Т. 2. С. 88—90

.

Назад

ПОДЕЛИТЬСЯ
Предыдущая статьяБухобслуживание
Следующая статьяО. КОНТ :: vuzlib.su

НЕТ КОММЕНТАРИЕВ

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ