М. А. АНТОНОВИЧ :: vuzlib.su

М. А. АНТОНОВИЧ :: vuzlib.su

2
0

ТЕКСТЫ КНИГ ПРИНАДЛЕЖАТ ИХ АВТОРАМ И РАЗМЕЩЕНЫ ДЛЯ ОЗНАКОМЛЕНИЯ


М. А. АНТОНОВИЧ

.

М. А. АНТОНОВИЧ

Странное чувство овладевает простым смертным, когда он в
первый раз входит, так сказать, в самое святилище философии, без всякой
подготовки и предварительного знакомства с элемен­тарными философскими
сведениями приступает к чтению ученых сочинений или к слушанию специальных
лекций по части филосо­фии. Философский туман охватывает его со всех сторон и
придает окружающим предметам какой-то странный колорит, так что они
представляются ему совершенно в неестественном виде и положении. Очутившись
среди философов, он видит, что это люди, которые мыслят, чувствуют и говорят
чрезвычайно оригинально, вовсе не так, как обыкновенные смертные, а с какою-то
особенностью, очень, впрочем, ненатуральною и фантастическою даже; на все они
смотрят по-своему, и все у них выходит как-то навыворот.

Конечно, и в храмах других наук непосвященные и профаны
чувствуют себя в первый раз тоже очень неловко; в математике, например, также
очень странно и дико звучат для них разные ги­перболы да параболы, тангенсы да
котангенсы, и тут они точно в лесу. Но первое знакомство с философией заключает
в себе еще более странные особенности и оригинальные положения. Профан в
математике воспринимает одни только звуки математических терминов, а смысл их
для него закрыт и недоступен; он слышит слова и фразы, но не понимает, что
именно и какое реальное со­держание в них заключается, а потому ему остается
только пожа­леть о своем неведении и проникнуться благоговением к математи­ческому
языку, который, как он уверен, должен выражать собою очень здравый и даже
глубокий смысл. Так иногда случается и с профанами в философии, но иногда
выходят истории позабавнее.

Читающий в первый раз философскую книгу или слушающий
философскую беседу видит, что в них терминов совершенно уже непонятных не так
много, а то все такие же слова и выражения, которые попадаются везде, во всякой
книге, употребляются даже в устном разговоре; говорится о боге, божественном,
бесконеч­ном — это понятно всякому верующему; рассуждается о сущнос­ти,— но
читающий, может быть, сам на своем веку сделал тысячи экстрактов и извлечений,
в которых заключались все “сущности дел”; о субъекте, но он сам видал множество
нервных и раздра­жительных субъектов; о представлении, которое тоже ему извест­но,
так как он или сам представлял, или был представляем к чинам, отличиям и
наградам, или смотрел на представления в театре; од­ним словом, ему попадается
в философском сочинении целая стра­ница, а пожалуй, и больше, где употребляются
слова и выраже­ния для него ясные, каждое слово не остается для него пустым
звуком, как гипербола или абсцисса, но вызывает в его голове известную мысль,
известное понятие; он понимает содержание от­дельных фраз и предложений, видит
их логическую связь и последовательность, ему доступен самый смысл речи;
вследствие этого он получает возможность судить об этом смысле, определять его
значение, степень его вероятности и сообразности с сущностью де­ла и предмета,
о которых идет речь. И вот в таких-то случаях нови­чок в философии часто
находит, что смысл философских речей чрезвычайно странен, что в них
высказываются мысли хоть и по­нятные, но часто в высшей степени дикие и ни с
чем не сообразные, особенно если он нападет на какого-нибудь оригинального фи­лософа,
да еще идеалиста; тут он вычитывает столько неожидан­ных диковинок, что ему
даже покажется вероятным, будто гг. фи­лософы — это какие-то полупомешанные
люди, по крайней мере с расстроенным воображением; а иначе как же объяснить то,
что они говорят нелепости ни с чем не сообразные, порют дичь, в которой нет и
капли здравого смысла, убиваются и ломают голову над пустяками, о которых и
толковать не стоит, которые всякому известны; ларчик просто открывается, а они
вот какую возню и кутерьму поднимают! И за что их называют философами, за что
ува­жают и превозносят их? Подобную философскую галиматью легко можно выдумать
и всякому.

Кто, один раз отведавши философии, бросит ее в сторону, с
тем чтобы никогда не дотрагиваться до философских сочинений, тот и останется
навсегда с такими невыгодными и нелестными мнени­ями о философии и философах.
Но кто, несмотря на первое неблагоприятное впечатление, произведенное на него
философией, ста­нет все-таки продолжать заниматься ею, тот мало-помалу втяги­вается,
вчитывается в философские сочинения, войдет во вкус философии и философских
рассуждений и через несколько времени, к изумлению своему, заметит, что мысли
разных философов, казавшиеся ему с самого начала нелепостью, несообразною с
здра­вым смыслом, напротив, имеют очень серьезный смысл и важное значение, что
философ, высказавший их, должен быть человек с большою энергиею и силою в
мыслительной способности и что, действительно, если посмотреть на дело так, как
он говорит, то естественно и даже необходимо прийти к его мыслям, к его образу
воззрений на вещи. Все вопросы, казавшиеся новичку до знакомст­ва его с
философией неинтересными и не требующими решения, теперь представляются ему во
всей своей заманчивой прелести и во всей многосложной запутанности,
представляющей лишь сла­бую надежду на их решение, и чем больше он занимается
фило­софией, тем яснее понимает трудность философствования, тем больше уважения
он чувствует к философам, созидавшим самос­тоятельные оригинальные системы, и,
наконец, окончательно убеж­дается, что не всякая голова, не всякий ум способны
на это дело.

Отчего же это происходит, отчего философствование и фило­софские
системы, так заманчивые и увлекательные при коротком знакомстве с ними, на
первый раз представляются странными и ди­кими? Философское мышление чрезвычайно
общо и отвлеченно; оно употребляет и слова обыкновенного житейского языка, но
соединяет с ними свое собственное значение; оно берет для себя часто простые и
общеупотребительные формы выражения, но при­дает им более общий и отвлеченный
смысл, тогда как в обыкно­венном словоупотреблении эти формы принимаются в
смысле конкретном, единственно в приложении их к частным и отдельным предметам,
как названия только этих одних предметов, а не как выражения для общего
понятия, под которое эти предметы входят только как части.

Человеку, видевшему кондукторов только на паровозах да в ди­лижансах,
очень странно бывает слышать, если назовут кондукто­ром металлический цилиндр в
электрической машине, потому что он и не воображал, чтоб это слово было общее,
имело значение отвлеченное, ему казалось, что кондуктор — это непременно должен
быть человек с известным назначением. Так же точно философ говорит, например:
абсолютное есть дух; при слове “дух” в обык­новенном понимании тотчас возникает
представление конкретное о человеке, о его духе или же о каком-нибудь другом
существе, о личности со свойствами человеческого духа; тогда как философ под
словом “дух” разумеет не личность, не существо какое-нибудь, а общее качество
или свойство, которое в известном смысле при­надлежит и человеческому духу.
Это-то различное понимание оди­наковых слов и выражений и бывает причиною
забавных недора­зумений, где действительно философия может представиться в
смешном виде. Философ, положим, рассуждает о “Я” и “не-Я”; читающий или
слушающий его не-философ понимает эти два сло­ва непременно в значении
конкретном, в приложении к одному ин­дивидууму, к личности. “Я” — это значит я,
Иван Иванович, та­кого-то звания и чина; а “не-Я” — это вот Петр Иванович или
вот стул, на котором я сижу; и представьте же себе, что выдумал фило­соф,
говорит как-то там, что “Я” — источник, начало и конец всего, от “Я” произошло
все и должно опять возвратиться в “Я”, то есть это значит, будто я, Иван
Иванович, произвел на свет Петра Ива­новича и этот стул и всех вот этих
несносных мух и комаров, и что это все опять должно возвратиться в меня,— вот
уж чепуха, прос­то следовало бы в сумасшедший дом этого философа. Другой фи­лософ
говорит, будто ничего нет на свете, мы ничего не знаем, ниче­го не можем
доказать, может все, что ни делается вокруг нас, есть одно наваждение, мечта,
так, наше воображение только и боль­ше ничего. “Отодрать бы тебя хорошенько, ты
бы узнал, какое во­ображение”,— рассуждает Иван Иванович и с крайним презрени­ем
отворачивается и от философии и от философов. А там еще най­дутся философы,
которые говорят, что у нас души нету, что мы все равно как собаки какие-нибудь;
это уж обидно даже и не для одно­го Ивана Ивановича.

Подобные недоразумения, только более тонкие и не в столь гру­бой
форме, встречаются очень часто и вводят многих в обман нас­чет философии; этим
же, кажется, между прочим можно объяс­нять нерасположение к философии, которое
питают к ней люди умные, но привыкшие к конкретному и наглядному способу мыш­ления,
неспособные подняться вдруг на высоту отвлечения, чтобы понять значение
философских вопросов, и потому считающие фи­лософию праздною игрою и
фантастическою группировкою мыс­лей, совершенно произвольными и не подлежащими
никакому контролю выдумками.

Все это показывает, как важен первый шаг в философии и как
трудно знакомить с философскими вопросами и в особенности с философскими
системами людей, нисколько к этому не приго­товленных. Если излагать систему какого-нибудь
философа собст­венными его словами,— а философы не считают нужным приме­няться
к обыкновенному ограниченному разумению,— то тут можно опасаться, что читающие
или вовсе не поймут системы или поймут ее по-своему, то есть совершенно
превратно; если же передавать систему своими словами, не придерживаясь
буквально выражений философа, то для самого передающего есть опасность
допустить много неточностей, скрыть от читателя характеристические оттенки и
индивидуальный колорит системы. Но последний способ все-таки лучше для
популярных сочинений; усвоив себе и характер системы, автор в изложении ее
может быть совершенно самостоятельным, придумывать свои формулы и выражения; но
при этом он может искусно провести своих читателей через несколько ступеней отвлечения;
сначала он может говорить, просто применяясь к обыкновенному конкретному
пониманию, чтобы| хоть как-нибудь связать мысль читателя с идеями системы,
потом мало-помалу возвышать это понимание, отрицая конкретное значение формул и
выражений, и разъясняя их отвлеченный, философский смысл, и, наконец, сблизить
свое изложение с собственными словами и выражениями излагаемого философа; после
этого; читателю будет не так трудно читать и понимать самого философа. Поэтому
человек, не знакомый с философией, гораздо ско­рее и лучше узнает всякого
философа при пособии опытного ру­ководителя и посредника, удобнее и яснее
поймет его в изложении, в чужой передаче, чем в его собственных произведениях.

 Антонович М. А. О гегелевской

 философии 23 // Избранные философские

 сочи­нения. М., 1945. С. 92—96

.

Назад

НЕТ КОММЕНТАРИЕВ

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ