Ф. ВОЛЬТЕР :: vuzlib.su

Ф. ВОЛЬТЕР :: vuzlib.su

34
0

ТЕКСТЫ КНИГ ПРИНАДЛЕЖАТ ИХ АВТОРАМ И РАЗМЕЩЕНЫ ДЛЯ ОЗНАКОМЛЕНИЯ


Ф. ВОЛЬТЕР

.

Ф. ВОЛЬТЕР

О ТОМ, ЧТО ВНЕШНИЕ ОБЪЕКТЫ ДЕЙСТВИТЕЛЬНО СУЩЕСТВУЮТ

Вряд ли кто-нибудь вздумал бы трактовать этот предмет, если
бы философы не пытались усомниться в самых что ни на есть оче­видных вещах,
подобно тому как они же обольщались надеждой познать вещи самые сомнительные.

Наши чувства, говорят они, поставляют нам идеи; но очень
может быть, что наше сознание получает эти восприятия без того, чтобы вне нас
существовали какие-либо объекты. Нам известно, что во время сна мы видим и
чувствуем вещи, которых не суще­ствует; быть может, наша жизнь — не что иное,
как непрерывный сон, смерть же бывает моментом нашего пробуждения или окон­чанием
сна, за которым никакое пробуждение не последует.

Чувства наши обманывают нас даже во время бодрствова­ния;
малейшая перемена в наших органах чувств заставляет нас иногда видеть объекты и
слышать звуки, вызванные не чем иным, как расстройством нашего тела; вполне
возможно поэтому, что мы всегда испытываем то, что приключается с нами время от
времени.

Они добавляют, что, когда мы видим объект, мы замечаем его
цвет, очертания, слышим звуки и нам было угодно наименовать все это модусами
данного объекта, но какова же его субстанция 5? Действительно, сам объект
ускользает от нашего воображения; то, что мы столь отважно именуем субстанцией,
на самом деле есть не что иное, как сочетание модусов. Лишите данное дерево
этого цвета, этих очертаний, дающих вам идею дерева,— и что же оста­нется?
Значит, то, что я именую модусами, есть не что иное, как мои восприятия; я могу
сколько угодно говорить о том, что у меня есть идея зеленого цвета и тела,
имеющего такие-то очертания; но я не располагаю никаким доказательством
существования такого тела и этого цвета: вот что говорит Секст Эмпирик и но
поводу чего он не может найти ответа.

Припишем на мгновенье этим господам нечто большее, чем то,
на что они претендуют: они утверждают, будто им нельзя дока­зать, что
существуют тела; признаем, что они умеют доказать са­мим себе небытие тел. Что
же из этого воспоследует? Станем ли мы иначе вести себя в нашей жизни? Будут ли
у нас хоть о чем-то иные идеи? Нужно будет лишь изменить одно слово в своих
разго­ворах. Например, когда состоится несколько сражений, надо будет говорить:
«по-видимому, было убито десять тысяч человек; у та­кого-то офицера,
по-видимому, была ранена нога, и некий хирург, по-видимому, ее ему ампутировал».
Это как если бы, проголодав­шись, мы потребовали видимость куска хлеба, дабы
сделать вид, что мы его поедаем.

Однако вот что им можно ответить гораздо серьезнее:

1) Вы не можете, строго говоря, сравнивать жизнь с состоя­ниями
сна, ибо вы думаете во сне лишь о вещах, идеями которых обладали во время
бодрствования; вы бываете уверены в том, что ваши сны — не что иное, как слабые
реминисценции. Напротив, бодрствуя и получая ощущение, мы ни в коем случае не
можем вывести заключение, что получаем его в порядке реминисценции. К примеру,
если камень, падая, ранит нам плечо, достаточно трудно вообразить, будто это
происходит в результате усилия памяти.

2) Верно: наши чувства часто бывают обмануты, но что из
этого следует? Собственно говоря, мы обладаем лишь одним чувством — осязания:
звук, запах суть лишь осязание промежу­точных тел, исходящих от удаленного от
нас тела. Идея звезд у меня появляется лишь в результате соприкосновения; и
посколь­ку это соприкосновение со светом, поражающим мой глаз с рас­стояния в
тысячи миллионов лье, совсем не так осязается, как прикосновение моих рук, и
оно зависит от среды, через которую проникают световые тельца, соприкосновение
это является тем, что неточно именуют обманом [чувств]: оно вовсе не позволяет
мне увидеть объекты на их истинном месте; оно не дает мне никакого
представления об их размере; ни единое из этих соприкосновений, которые нельзя
осязать, не дает мне позитивной идеи тел. В первый раз, когда я чувствую запах,
не видя объекта, от которого он исходит, мой ум не обнаруживает никакой связи
между каким-то телом и этим запахом; но осязание в прямом смысле этого слова,
сближение моего тела с другим, дает мне независимо от иных моих чувств идею
материи; ибо, когда я трогаю камень, я отлично чувст­вую, что не могу встать на
его место, а значит, здесь находится нечто протяженное и непроницаемое. Итак,
если предположить (ибо чего только мы не предполагаем!), что человек имел бы
все чувства, за исключением осязания в собственном смысле слова, человек этот
мог бы вполне сомневаться в существовании внешних объектов и даже, быть может,
долго оставаться без какой бы то ни было их идеи; но глухой и слепой, который
бы их осязал, не способен был бы сомневаться в существовании вещей, вызываю­щих
у него ощущение жесткости; все это потому, что ни окраска, ни звучание не
принадлежат к сущности материи, но лишь протя­женность и непроницаемость. И что
ответили бы крайние скеп­тики на следующие два вопроса:

1) Если вообще не существует внешних объектов и все это —
дело моего воображения, почему я обжигаюсь, прикасаясь к огню, и никоим образом
не обжигаюсь, когда в грезах мне кажется, будто я к нему прикасаюсь?

2) Когда я набрасываю свои идеи на этот лист бумаги, а
другой человек собирается прочесть мне то, что я написал, каким обра­зом могу я
понять свои собственные, мыслившиеся и написанные мной слова, если этот другой
человек не читает их мне в действи­тельности? Как могу я эти слова признать,
если их на бумаге не существует?

Наконец, какие бы усилия я ни производил в пользу моих
сомнений, я скорее убежден в существовании тел, нежели в боль­шинстве
геометрических истин. Это может показаться странным, но я ничего не могу здесь
поделать: я вполне способен обойтись без геометрических доказательств, если
хочу убедиться, что у меня есть отец и мать, я могу сколько угодно признавать
доказанным мне аргумент (или, иначе говоря, не могу на него возразить),
свидетельствующий, что между окружностью и ее касательной может быть проведено
бесконечное число кривых линий, но я чувст­вую наверняка, что если бы некое
всемогущее существо попробо­вало сказать мне, что из двух предложений — тела
существуют и бесконечное число кривых проходит между окружностью и ее
касательной — одно ложно, и попросило бы отгадать, какое именно, я ответил бы,
что второе; ибо, отлично зная, что мне долгое время неведомо было это последнее
и понадобилось не­устанное внимание для постижения его доказательства, что я ви­дел
здесь наличие трудностей, наконец, что геометрические истины обретают
реальность лишь в моем разуме, я мог бы заподозрить свой разум в заблуждении.

Как бы то ни было, поскольку основной моей целью является
здесь исследование социального человека и поскольку я не был бы способен к
общению, если бы не существовало общества, а следо­вательно, и находящихся вне
нас объектов, пусть пирронисты позволят мне начать с твердой веры в
существование тел, ибо в противном случае мне следовало бы отказать этим
господам в существовании.

 Вольтер. Метафизический трактат //

 Философские сочинения. М., 1988.

 С. 247-250

Мудрецы, вопрошаемые, что есть душа, ответствуют: мы ниче­го
об этом не знаем. Если их спрашивают, что такое материя, ответ их звучит точно
так же. Правда, профессоры, особенно школьные, в совершенстве знают все это;
твердя, что материя про­тяженна и делима, они полагают, будто тем самым сказали
все, однако, когда их просят объяснить, что означает «протяжен­ность», они
испытывают затруднение. «Протяженная» значит «состоящая из частей»,— говорят
они. Но из чего состоят эти части? Делимы ли элементы этих частей? И тогда они
либо умол­кают, либо пускаются в пространные объяснения: то и другое равно
подозрительно. Почти неведомое нам бытие, именуемое ма­терией,— вечно ли оно?
Вся античность отвечала на этот вопрос утвердительно. Обладает ли она сама по
себе активной силой? Многие философы так считали. А те, кто сие отрицает,
вправе ли они это делать? Вы не постигаете, каким образом материя может иметь
что-либо сама по себе. Но как можете вы утверждать, будто она не обладает сама
по себе необходимыми для нее свойст­вами? Вы не понимаете ее природы и
отказываете ей в модусах, заложенных тем не менее в ее природе: ведь в конце
концов с того момента, как она существует, необходимо, чтобы она имела опре­деленный
вид и форму, а с момента, когда она в силу необходи­мости получает форму, возможно
ли, чтобы она не имела иных мо­дусов, связанных с ее очертаниями? Материя
существует, и вы познаете ее исключительно через свои ощущения. Увы! К чему нам
служат все вытекающие из рассуждения тонкие ухищренья ума? Геометрия сообщила
нам приличное число истин, метафи­зика — очень мало. Мы взвешиваем материю,
измеряем ее, разла­гаем на составные части; но если мы хотим сделать хоть шаг
за пределы сих грубых действий, мы чувствуем собственное бесси­лие и пропасть,
разверзшуюся под нами.

Извините, ради бога, весь мир за то, что он заблуждался,
веря в самостоятельное существование материи. Да и мог ли он посту­пать иначе?
Как можно себе представить, что вещь, не имею­щая преемственности, не
существовала от века? Если существо­вание материи не было необходимым, почему
она существует? И если ей было необходимо быть, почему не была она вечно? Ни
одна аксиома не имела столь универсального распространения, как эта: «Ничто не
возникает из ничего». В самом деле, противо­положный тезис непостижим. У всех
народов хаос предшество­вал устроению целого мира, созданного божественной
рукой. Веч­ность материи ни у одного народа не повредила культу божества.
Религия никогда не способна была пошатнуть представление, признававшее вечного
бога господином вечной материи. Мы до­вольно осчастливлены ныне верой,
помогающей нам понять, что бог извлек материю из небытия; однако ни один народ
не был раньше обучен сему догмату; сами иудеи его не ведали. Первый стих
«Бытия» гласит, что боги Элогим (а не Элои) создали небо и землю; но там не
сказано, будто небо и земля были сотворены из ничего.

Филон, живший в то единственное время, когда иудеи имели
некоторое образование, говорит в своей главе о творении: «Бог, будучи по своей
природе благим, не питал никакой зависти к субстанции, к материи, не имевшей в
себе самой ничего благого и обладающей по своей природе инертностью, смешением,
беспорядком. Он удостоил сделать ее благой из скверной, каковой она пребывала».

Идея хаоса, упорядоченного богом, содержится во всех древ­них
теогониях. Гесиод повторял то, что думал об этом Восток, ког­да возвещал в
своей теогонии: «Хаос был первым, что сущест­вует»…

Итак, материю в божьих руках рассматривали как глину на
гончарном круге, если только допустимо пользоваться этими сла­быми образами для
выражения божественной мощи.

Материя, будучи вечной, должна была иметь вечные свойства,
такие, как очертания, сила инерции, движение, делимость. По­следняя является
всего лишь результатом движения, ибо без него ничто не разделяется, не дробится
и не организуется вновь. Таким образом, движение рассматривали как присущее
материи. Хаос был беспорядочным движением, а космос — движением упорядо­ченным,
которое господин мира сообщил всем телам. Но как могла материя иметь свое
собственное движение? Согласно всем античным философам, она обладала им, так же
как протяжен­ностью и непроницаемостью.

Однако если ее нельзя постичь без протяженности, то вполне,
можно без движения. На это отвечали: немыслимо, чтобы материя была
непроницаема; но если она проницаема, нечто должно по­стоянно проникать в ее
поры; в самом деле, для чего же проходы, если нечему проходить?

Вопросы, ответы — и так без конца; система вечной материи
имеет свои великие трудности, как и все остальные системы. Та, что предполагает
образование материи из небытия, не менее не­постижима. Надо ее допустить, не
льстя при этом себя надеждой ее обосновать; философия вообще ничего не
обосновывает. Какие только непостижимые вещи не бываем мы вынуждены допускать,
даже в геометрии! Можно ли постичь две линии, постоянно схо­дящиеся, но никогда
не пересекающиеся?

Правда, геометры нам скажут: свойства асимптот б вам доказа­ны,
вы не можете отказаться их допустить; но творение не дока­зано вовсе, почему ж
вы его допускаете? Что мешает вам верить вместе со всей античностью в вечность
материи? С другой стороны, на вас обрушится теолог и скажет вам: если вы
верите, что материя вечна, значит, вы признаете два принципа — бога и ма­терию;
таким образом, вы впадаете в заблуждение Зороастра и М а пета.

Мы ничего не ответим геометрам, ибо эти люди знают одни
только свои линии, поверхности и объемы. Теологу же можно сказать: почему вы
причисляете меня к манихеям? Вот перед вами камни, не созданные никаким зодчим,
но зодчий воздвиг из них огромное здание; я не допускаю двух зодчих: грубый камень
подчи­нился могуществу и таланту.

По счастью, какой бы ни придерживаться системы, ни одна из
них не вредит морали, ибо какая разница — создана материя или устроена? Все
равно, бог — наш абсолютный хозяин. Мы обязаны быть равно добродетельными при
упорядоченном хаосе либо при хаосе, вызванном из небытия; почти ни одна из этих
метафизических проблем не влияет на жизненное поведение; дис­путы — то же
самое, что пустая застольная болтовня: после еды каждый забывает, что он
сказал, и отправляется туда, куда зовут его его интересы и вкусы.

 Вольтер. Философский словарь 7 //

 Философские сочинения. М., 1988.

 С. 677—681

.

Назад

ПОДЕЛИТЬСЯ
Предыдущая статьяВысотные работы
Следующая статьяД. ЮМ :: vuzlib.su

НЕТ КОММЕНТАРИЕВ

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ