Н. Г. ЧЕРНЫШЕВСКИЙ :: vuzlib.su

Н. Г. ЧЕРНЫШЕВСКИЙ :: vuzlib.su

98
0

ТЕКСТЫ КНИГ ПРИНАДЛЕЖАТ ИХ АВТОРАМ И РАЗМЕЩЕНЫ ДЛЯ ОЗНАКОМЛЕНИЯ


Н. Г. ЧЕРНЫШЕВСКИЙ

.

Н. Г. ЧЕРНЫШЕВСКИЙ

Мы столь же мало последователи Гегеля, как и Декарта или
Аристотеля. Гегель ныне уже принадлежит истории, настоящее время имеет другую
философию и хорошо видит недостатки гегелевой системы; но должно согласиться,
что принципы, выстав­ленные Гегелем, действительно, были очень близки к истине,
и некоторые стороны истины были выставлены на вид этим мысли­телем с истинно
поразительною силою. Из этих истин, открытие иных составляет личную заслугу
Гегеля; другие, хотя и принад­лежат не исключительно его системе, а всей
немецкой философии со времен Канта и Фихте, но никем до Гегеля не были формули­рованы
так ясно и высказываемы так сильно, как в его системе.

Прежде всего укажем на плодотворнейшее начало всякого
прогресса, которым столь резко и блистательно отличается немец­кая философия
вообще, и в особенности гегелева система, от тех лицемерных и трусливых
воззрений, какие господствовали в те времена (начало XIХ века) у французов и
англичан: «истина — верховная цель мышления; ищите истины, потому что в истине
благо; какова бы ни была истина, она лучше всего, что не истин­но; первый долг
мыслителя: не отступать ни перед какими резуль­татами; он должен быть готов
жертвовать истине самыми люби­мыми своими мнениями. Заблуждение — источник
всякой пагубы; истина — верховное благо и источник всех других благ». Чтобы
оценить чрезвычайную важность этого требования, общего всей немецкой философии
со времени Канта, но особенно энергически высказанного Гегелем, надобно
вспомнить, какими странными и узкими условиями ограничивали истину мыслители
других тогдаш­них школ: они принимались философствовать не иначе, как затем,
чтобы «оправдать дорогие для них убеждения», т. е. искали не истины, а
поддержки своим предубеждениям; каждый брал из истины только то, что ему
нравилось, а всякую неприятную для него истину отвергал, без церемонии
признаваясь, что приятное заблуждение кажется ему гораздо лучше беспристрастной
правды. Эту манеру заботиться не об истине, а о подтверждении приятных
предубеждений немецкие философы (особенно Гегель) прозвали «субъективным
мышлением», философствованием для личного удовольствия, а не ради живой
потребности истины. Гегель жестоко изобличал эту пустую и вредную забаву. Как
необходимое предохранительное средство против поползновений уклониться от
истины в угождение личным желаниям и предрассудкам, был выставлен Гегелем
знаменитый «диалектический метод мышле­ния». Сущность его состоит в том, что
мыслитель не должен успокаиваться ни на каком положительном выводе, а должен
искать, нет ли в предмете, о котором он мыслит, качеств и сил, противоположных
тому, что представляется этим предметом на первый взгляд; таким образом,
мыслитель был принужден обозре­вать предмет со всех сторон, и истина являлась
ему не иначе, как следствием борьбы всевозможных противоположных мнений. Этим
способом, вместо прежних односторонних понятий о пред­мете, мало-помалу являлось
полное, всестороннее исследование и составлялось живое понятие о всех
действительных качествах предмета. Объяснить действительность стало
существенною обя­занностью философского мышления. Отсюда явилось чрезвычай­ное
внимание к действительности, над которою прежде не заду­мывались, без всякой
церемонии искажая ее в угодность собст­венным односторонним предубеждениям.
Таким образом, добросо­вестное, неутомимое изыскание истины стало на месте
прежних произвольных толкований. Но в действительности все зависит от
обстоятельств, от условий места и времени,— и потому Гегель признал, что
прежние общие фразы, которыми судили о добре и зле, не рассматривая
обстоятельств и причин, по которым

возникало данное явление, что эти общие, отвлеченные изрече­ния
не удовлетворительны: каждый предмет, каждое явление имеет свое собственное
значение, и судить о нем должно но соображению той обстановки, среди которой
оно существует; это правило выражалось формулою: «отвлеченной истины нет;
истина конкретна», т. с. определительное суждение можно произ­носить только об

определенном факте, рассмотрев все обстоя­тельства, от
которых он зависит *.

Само собою разумеется, что это беглое исчисление некоторых
принципов гегелевой философии не может дать понятия о порази­тельном впечатлении,
которое производят творения великого фи­лософа, который в свое время увлекал
самых недоверчивых учени­ков необыкновенною силою и возвышенностью мысли,
покоряющей своему владычеству все области бытия, открывающей в каждой сфере
жизни тождество законов природы и истории с своим собственным законом
диалектического развития, обнимающей все факты религии, искусства, точных наук,
государственного и частного права, истории и психологии сетью систематического
единства, так что все является объясненным и примиренным. Вре­мя той философии,
последним и величайшим представителем кото­рой был Гегель, прошло для Германии.
При помощи результатов, выработанных ею, наука сделала, как мы сказали, шаг
вперед; но новая наука эта явилась только как дальнейшее развитие гегелевой
системы, которая навсегда сохранит историческое значение, как переход от
отвлеченной науки к науке жизни.

Таково было значение гегелевой философии у нас: она послу­жила
переходом от бесплодных схоластических умствований, гра­ничивших с апатиею [и
невежеством] к простому и светлому взгля­ду на литературу и жизнь, потому что в
ее принципах заключались, как мы старались показать, зародыши этого взгляда.
Пылкие и решительные умы, как Белинский и некоторые другие, не могли долго
удовлетворяться теми узкими выводами, которыми ограничивалось приложение этих
принципов в системе самого Гегеля; скоро заметили они недостаточность и самых
принципов этого мыслителя. Тогда, отказавшись от прежней безусловной веры в его
систему, они пошли вперед, не останавливаясь, как остано­вился Гегель, на
половине дороги. Но навсегда сохранили они уважение к его философии, которой в
самом деле были обязаны очень многим.

Но мы уже говорили, что содержание системы Гегеля совершен­но
не соответствует тем принципам, которые провозглашались ею и которые мы
указали. В пылу первого увлечения Белинский и его друзья не заметили этого
внутреннего противоречия, и ненатурально было бы, если б оно было замечено ими
с первого же раза: оно чрезвычайно хорошо прикрыто необычайною силою гегелевой
диалектики,

* Например: «благо или зло
дождь?» — это вопрос отвлеченный; определительно отвечать на него нельзя:
иногда дождь приносит пользу, иногда, хотя реже, приносит вред; надобно
спрашивать определительно: «после того как посев хлеба окончен, в продолжении
пяти часов шел сильный дождь, полезен ли был он для хлеба?» — только тут ответ
ясен и имеет смысл: «этот дождь был очень полезен».— «Но в то же лето, когда
настала пора уборки хлеба, целую неделю шел проливной дождь,— хорошо ли было
это для хлеба?» Ответ так же ясен и так же справедлив: «нет, этот дождь был
вреден». Точно так же решаются в геге­левой философии все вопросы. «Пагубна или
благотворна война?» Вообще, нель­зя отвечать на это решительным образом;
надобно знать, о какой войне идет дело, все зависит от обстоятельств, времени и
места. Для диких народов вред войны менее чувствителен, польза ощутительнее;
для образованных народов война при­носит обыкновенно менее пользы и более
вреда. Но, например, война 1812 года была спасительна для русского народа;
марафонская битва была благодетельнейшим событием в истории человечества. Таков
смысл аксиомы: «отвлеченной истины нет; истина конкретна» — конкретно понятие о
предмете тогда, когда он представляется со всеми качествами и особенностями и в
той обстановке, среди которой существует, а не в отвлечении от этой обстановки
и живых своих осо­бенностей (как представляет его отвлеченное мышление,
суждения которого поэтому не имеют смысла для действительной жизни).

так что в самой Германии только самые зрелые и сильные умы и
только после долгого изучения заметили это внутреннее несогласие основных идей
Гегеля с его выводами. Величайшие из современных немецких мыслителей, не уступа­ющие
самому Гегелю гениальностью, долго были безусловными приверженцами всех его мнений,
и много времени прошло, пока они успели возвратить себе самостоятельность и,
открыв ошибки Гегеля, положить основание новому направлению в науке. Так всегда
бывает: сам Гегель долго был безусловным поклонником Шеллинга, Шеллинг —
поклонником Фихте, Фихте — Канта; Спи­ноза, далеко превосходивший гениальностью
Декарта, очень долго считал себя его вернейшим учеником…

Все немецкие философы, от Канта до Гегеля, страдают тем же
самым недостатком, какой мы указали в системе Гегеля: выводы, делаемые ими из
полагаемых ими принципов, совершенно не соответствуют принципам. Общие идеи у
них глубоки, плодо­творны, величественны, выводы мелки и отчасти даже
пошловаты. Но ни у кого из них эта противоположность не доходит до такого
колоссального противоречия, как у Гегеля, который, пре­восходя всех своих
предшественников возвышенностью начал, оказывается, едва ли не слабее всех в
своих выводах. И в Германии, и у нас люди ограниченные и апатичные успокоились
на выводах, забывая о принципах; но и у нас, как в Германии, эти ученики,
слишком верные букве и потому неверные духу, нашлись только между людьми
второстепенными, лишенными сил на историческую деятельность и не могшими иметь
никакого влияния. Напротив, и у нас, как в Германии, все истинно даровитые и
сильные люди, когда прошло первое увлечение, отбросили фальшивые выводы,
радостно жертвуя ошибками учителя требованиям науки, и бодро пошли вперед.
Потому ошибки Гегеля, подобно ошибкам Канта, не имели важных последствий, между
тем как здоровая часть его учения действовала очень плодотворно.

Чернышевский Н. Г. Очерки гоголевс­кого периода русской
литературы // Избранные философские сочинения. М., 1950. T.I. С.665—668, 669 —
670

.

Назад

НЕТ КОММЕНТАРИЕВ

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ