3. ФРЕЙД :: vuzlib.su

3. ФРЕЙД :: vuzlib.su

38
0

ТЕКСТЫ КНИГ ПРИНАДЛЕЖАТ ИХ АВТОРАМ И РАЗМЕЩЕНЫ ДЛЯ ОЗНАКОМЛЕНИЯ


3. ФРЕЙД

.

3. ФРЕЙД

Вопрос о смысле человеческой жизни ставился бесчисленное
количество раз; на этот вопрос никогда не было дано удовлетвори­тельного
ответа, и возможно, что таковой вообще заповедан. Не­которые из вопрошавших
добавляли: если бы оказалось, что жизнь не имеет никакого смысла, то она
потеряла бы для них и всякую ценность. Но эти угрозы ничего не меняют. Скорее
можно предпо­ложить, что мы вправе уклониться от ответа на вопрос. Предпосыл­кой
его постановки является человеческое зазнайство, со многими другими проявлениями
которого мы уже сталкивались. О смысле жизни животных не говорят, разве только
в связи с их назначением служить людям. Но и это толкование несостоятельно, так
как человек не знает, что делать со многими животными, если не счи­тать того,
что он их описывает, классифицирует и изучает, да и то многие виды животных
избежали и такого применения, так как они жили и вымерли до того, как их увидел
человек. И опять-таки толь­ко религия берется ответить на этот вопрос о цели
жизни. Мы едва ли ошибемся, если придем к заключению, что идея о цели жизни
существует постольку, поскольку существует религиозное миро­воззрение.

Поэтому мы займемся менее претенциозным вопросом: каковы
смысл и цели жизни людей, если судить об этом на основании их собственного
поведения: чего люди требуют от жизни и чего стремятся в ней достичь? Трудно
ошибиться, отвечая на этот вопрос: люди стремятся к счастью, они хотят стать и
пребывать счастли­выми. Это стремление имеет две стороны, положительную и
отрица­тельную цели: отсутствие боли и неудовольствия, с одной стороны,
переживание сильных чувств наслаждения — с другой. В узком смысле слова под
«счастьем» подразумевается только последнее. Сообразно этой двойственной цели
человеческая деятельность про­текает в двух направлениях, в зависимости от
того, какую из целей — преимущественно или даже исключительно — она стре­мится
осуществить.

Таким образом, как мы видим, жизненная цель просто опреде­ляется
программой принципа наслаждения. Этот принцип гла­венствует в деятельности
душевного аппарата с самого начала; его целенаправленность не подлежит никакому
сомнению, и в то же время его программа ставит человека во враждебные отношения
со всем миром, как с микрокосмосом, так и с макрокосмосом. Такая программа
неосуществима, ей противодействует вся структура вселенной; можно было бы даже
сказать, что в плане «творения» отсутствует намерение сделать человека
«счастливым». То, что понимается под счастьем в строгом смысле этого слова,
происте­кает скорее из внезапного удовлетворения потребности, достиг­шей
высокой напряженности, и по своей природе возможно лишь как эпизодическое
явление *. Продолжительность
ситуации, к созданию которой так страстно стремится принцип наслаждения, дает
лишь чувство прохладного довольства; мы так устроены, что можем интенс
ивно
наслаждаться только контрастом и весьма ма­ло — самим состоянием **. Таким образом, возможности для на­шего
счастья ограничены уже самой нашей структурой. Значитель­но менее трудно
испытать несчастье. Страдания угрожают нам с трех сторон: со стороны нашего
собственного тела, судьба которо­го — упадок и разложение, не предотвратимые
даже предупреди­тельными сигналами боли и страха; со стороны внешнего мира,
который может обрушить на нас могущественные и неумолимые силы разрушения, и,
наконец, со стороны наших взаимоотношений с другими людьми. Страдания,
проистекающие из этого последнего источника, мы, быть может, воспринимаем более
болезненно, чем любые другие; мы склонны их рассматривать как в какой-то мере
излишний придаток, хотя они в не меньшей степени фатальны и неотвратимы, чем
страдания, проистекающие из других источ­ников.

Не приходится поэтому удивляться, что, под давлением этих
угрожающих людям страданий, их требования счастья становятся более умеренными;
так же как и сам принцип наслаждения транс­формируется под влиянием внешнего
мира в более скромный принцип реальности, так и человек считает себя уже
счастливым, когда ему удается избежать несчастья, превозмочь страдания, когда
во­обще задача уклонения от страдания оттесняет на второй план за­дачу
получения наслаждения. Размышление нам подсказывает, что для разрешения этой
задачи можно пробовать идти самыми разно­образными путями; все эти пути
рекомендовались различными школами житейской мудрости и были людьми исхожены.
Неограни­ченное удовлетворение всех потребностей рисуется нам как самый
заманчивый образ жизни, но это значит пренебречь осторожностью ради
наслаждения, что уже быстро влечет за собой соответствую­щую кару. Другие
методы, при которых уклонение от неудовольст­вия является основной целью,
различаются в зависимости от источ­ника неудовольствия, на который эти методы
обращают большее внимание. Имеются способы крайние и умеренные, односторонние и
такие, которые действуют сразу в нескольких направлениях. Соз­нательный уход от
людей, одиночество — самый обычный способ защиты от страданий, возникающих от
общения с людьми. Разу­меется, счастье, обретаемое таким путем, это счастье
покоя. Если задача ставится в индивидуальном плане, от опасностей внешнего мира
можно защищаться лишь тем или иным способом ухода из него. Конечно, имеется
иной и лучший путь — в качестве члена человеческого общества перейти в
наступление на природу и под­чинить ее человеческой воле при помощи науки и
создаваемой ею техники. Тогда человек действует вместе со всеми ради счастья
всех. Наиболее интересными методами предотвращения страда­ний являются, однако,
те, которыми человек пытается воздейство­вать на собственный организм. Ведь в
конечном счете всякое страдание есть лишь ощущение и существует лишь постольку,
поскольку мы его испытываем, а мы его испытываем только в силу определенного
устройства нашего организма.

Самым грубым, но и самым эффективным способом является
химическое воздействие, т. е. интоксикация. Я не думаю, что кто-либо полностью
понял механизм этого воздействия, но факт ос­тается фактом и заключается он в
том, что существуют чуждые организму вещества, наличие которых в крови и тканях
непос­редственно приносит нам чувство наслаждения, а также так меняет условия
нашей эмоциональной жизни, что мы становимся неспо­собными к восприятию
неприятного. Оба эти воздействия не толь­ко происходят одновременно, они
кажутся и внутренне связанны­ми. Но вещества, создающие тот же эффект, должны
существовать и в нашем собственном организме; по крайней мере при таком заболевании,
как мания, наблюдается поведение как бы в состоя­нии дурмана, без введения в
организм наркотиков. Кроме того, и в нормальной психической жизни наблюдаются
колебания между облегченными и более отягощенными формами разрядки чувства
наслаждения, а параллельно с этим — меньшая или большая вос­приимчивость к
неприятностям. Остается только пожалеть, что эта токсилогическая сторона
душевных процессов еще ускользнула от научного исследования. Действие
наркотиков в борьбе за счастье и для устранения несчастья признано как
отдельными людьми, так и целыми народами настолько благодетельным, что они
заняли почетное место в экономии их либидо. Наркотики це­нятся не только за то,
что они увеличивают непосредственное наслаждение, но и за то, что они позволяют
достичь столь вожде­ленной степени независимости от внешнего мира. Известно
ведь, что при помощи «избавителя от забот» можно в любой момент уйти от гнета
реальности и найти убежище в собственном мире, где царят лучшие условия для
восприятия ощущений. Известно, что именно это свойство наркотиков обуславливает
их вред и опас­ность. На них иногда лежит вина за то, что большие запасы энер­гии,
которые могли бы быть использованы для улучшения чело­веческой участи,
растрачиваются зря.

Сложное строение нашего душевного аппарата позволяет, од­нако,
прибегать к целому ряду других воздействий. Удовлетворе­ние наших первичных
позывов дает нам счастье, но они же являют­ся источником мучительных страданий,
когда внешний мир отказы­вается дать им удовлетворение и обрекает нас на
лишения. При помощи воздействия на влечения первичных позывов можно, сле­довательно,
рассчитывать на освобождение от какой-то части стра­даний. Этот способ защиты
от страданий уже не воздействует больше на аппарат наших ощущений, а стремится
совладать с внутренними источниками наших вожделений. Радикальный спо­соб
заключается в умерщвлении первичных позывов, как этому учит восточная мудрость
и проводит в жизнь практика йогов. Если это удается, то мы, конечно,
отказываемся от всех иных форм дея­тельности (приносим в жертву жизнь) и лишь
другим путем дости­гаем того же счастья покоя. По этому же пути можно идти,
ставя перед собой лишь более скромные цели — только контроля над жизнью своих
первичных позывов. Тогда господствующими стано­вятся высшие психические
инстанции, подчинившиеся принципу реальности. Это отнюдь не означает отказа от
стремления к удов­летворению: известная защита от страданий достигается благода­ря
тому, что неудовлетворение контролируемых первичных позы­вов ощущается менее
болезненно, чем неудовлетворение необуз­данных первичных позывов. Но это
покупается ценой несомненного снижения возможностей наслаждения. Ощущения
счастья при удовлетворении диких, не обузданных нашим «Я» влечений несрав­ненно
более интенсивно, чем насыщение укрощенного первичного позыва. Непреодолимость
извращенных импульсов, как и вообще притягательная сила запрещенного, находит в
этом свое психо­энергетическое объяснение.

Другая методика защиты против страданий пользуется доступ­ными
нашему душевному аппарату смещениями либидо, благодаря чему его функция
приобретает столь большую гибкость. Задача, требующая разрешения, заключается в
таком смещении направ­ленности наших первичных позывов, чтобы они не пострадали
от лишений, встречаемых во внешнем мире. Этому содействует субли­мация
первичных позывов. Больше всего можно добиться при умении достаточно повысить
интенсивность наслаждения из источ­ников психической и интеллектуальной
деятельности. Тогда судьба мало чем может повредить. Удовлетворения такого
рода, как радость художника от процесса творчества при воплощении обра­зов его
фантазии, как радость исследователя при решении проблем и в познании истины,
имеют особое качество, которое мы когда-нибудь, несомненно, сможем
метапсихологически охарактеризо­вать. В данное время мы можем лишь образно
сказать, что эти удовлетворения кажутся нам более «тонкими и возвышенными», но
их интенсивность, по сравнению с удовлетворением более грубых и примитивных
влечений, более приглушенная; они не потрясают нашу физическую природу. Слабая
сторона этого способа заклю­чается в том, что он непригоден для универсального
использова­ния, а доступен лишь немногим людям. Он предполагает наличие
особенных, не так уж часто встречающихся способностей и дарований должного
уровня. Но даже этим немногим этот способ не обеспечивает полной защиты от
страданий; он не дает им брони, непроницаемой для стрел судьбы, и обычно
перестает помогать, когда источником страдания становится собственная плоть *.

Если уже в этом способе явно вырисовывается намерение стать
независимым от внешнего мира путем поисков удовлетворения во внутренних
психических процессах, то в последующем способе эти же черты выступают еще
более отчетливо. Тут связь с реаль­ностью еще более ослаблена и удовлетворение
черпается из иллю­зий, воспринимаемых как таковые, без того чтобы их отклонения
от действительности мешали наслаждению. Сфера, в которой возникают эти иллюзии,
это сфера фантастической эмпирии; в свое время, когда завершилось развитие
принципа реальности, эта сфера была решительно избавлена от необходимости сопос­тавления
с действительностью и резервирована для осуществления трудновыполнимых желаний.
Среди этого типа удовлетворения в сфере фантазии на первом месте стоит
наслаждение произведения­ми искусства, которые при посредничестве художника
становятся доступными и для нетворческой личности **. Каждый человек, восприимчивый к обаянию
искусства, не может недооценить этого источника наслаждения и утешения. Однако
легкий нар
­коз, в который нас погружает искусство, не может дать нам большего,
чем мимолетное отвлечение от тягот жизни; и оно недостаточно сильно, чтобы
заставить нас забыть реальное не­счастье.

Более основательные и эффективные возможности открывает нам
способ, видящий единственного врага в самой действительнос­ти, считающий ее
источником всех страданий, в той действитель­ности, с которой невозможно
сосуществовать и с которой, для того чтобы хоть в каком-то смысле быть
счастливым, следует порвать всякие отношения. Отшельник отвращается от мира и
не хочет иметь с ним никакого дела. Но можно сделать и больше, можно стремиться
этот мир преобразовать, создать вместо него мир иной, мир, в котором были бы
уничтожены его невыносимые черты и за­менены другими, соответствующими нашим
желаниям. Тот, кто в порыве возмущения и протеста становится на этот путь, к
счастью, как правило, ничего не достигает — действительность для него слишком
непосильна. Он становится безумным, не находящим по большей части никаких
помощников для осуществления своей химеры. Мы встречаемся, однако, с утверждением,
что каждый из нас, стремясь исправить в желаемом духе какую-то невыносимую для
нас сторону мира и внося эту манию в область действитель­ности, в каком-то
пункте ведет себя как параноик. Особое значе­ние приобретает случай, что
большое количество людей сов­местно предпринимают попытку безумным
преобразованием дейст­вительности обеспечить себе условия для достижения
счастья и защиты от страданий. Религии человечества мы также долж­ны отнести к
категории такого массового безумия. Сам прини­мающий в нем участие, конечно,
никогда своего безумия не сознает.

Я не думаю, что этот перечень методов, при помощи которых
человек старается достичь счастья и избежать страданий,— ис­черпывающий; я знаю
также, что тут возможна и иная классифи­кация. Я еще не привел, однако, одного
способа не потому, что я о нем забыл, а потому, что мы им займемся в другой
взаимосвязи. Как можно было, однако, забыть как раз об этой методике жи­тейского
искусства! Она отличается удивительнейшим сплавом очень характерных черт.
Конечно, и она направлена на обретение независимости от судьбы — примем это
название как наилучшее,— с этой целью она переносит удовлетворение на
внутренние душевные процессы, используя при этом уже упомянутое свойство
перемещаемости либидо, но в данном случае перемещение либидо направляется не в
сторону от мира, а, наоборот, крепко цепляется за объекты этого мира и обретает
счастье путем установления эмоционального взаимоотношения с ним. Она не
довольствуется при этом усталоотрешенной целью избежания неприятностей, она скорее
оставляет такую цель без внимания, а твердо придержи­вается первоначального
страстного стремления к положительному достижению счастья. Возможно, что эта
методика приводит к цели скорее, чем какая-либо другая. Я имею в виду ту
ориента­цию в жизни, которая ставит любовь в центр всего и все удовлетво­рение
видит в том, чтобы любить и быть любимым. Такого рода пси­хическая
направленность нам всем достаточно известна; одна из форм любви — половая —
приобщила нас к сильнейшему пере­живанию ошеломляющего ощущения наслаждения,
дав прообраз нашим устремлениям к счастью. Поэтому вполне естественно, что мы
упорно продолжаем искать счастья на пути, на котором впервые с ним встретились.
Но очевидна и слабая сторона этой житейской методики, иначе никому не пришло бы
в голову оставить этот путь к счастью для поисков другого. Мы никогда не бываем
более без­защитными по отношению к страданиям, чем когда мы любим, и никогда не
бываем более безнадежно несчастными, чем когда мы потеряли любимое существо или
его любовь. Но этим еще не исчер­пывается значение этой житейской методики,
использующей лю­бовь как основу счастья; по этому поводу еще многое можно ска­зать.

Тут следует упомянуть о том интересном факте, что жизненное
счастье ищется преимущественно в наслаждении прекрасным, где бы оно ни
предстало перед нашим чувственным или рассудочным взором — в области ли
человеческих форм и жестов, в области ли творений природы или в ландшафтах, в
области ли художествен­ного или даже научного творчества. Такое эстетическое
отношение к жизненной цели не дает достаточной защиты от грозящих нам
страданий, но может нас во многом компенсировать. Наслаждение прекрасным носит
особый, слегка дурманящий эмоциональный характер. Польза прекрасного отнюдь не
ясна, его культурная необходимость тоже не очевидна, и все же культура не может
без него обойтись. Наука об эстетике исследует условия, при которых
воспринимается прекрасное, но она не может дать нам никаких разъяснений о
природе и происхождении прекрасного; и, как обыч­но, отсутствие результатов
исследования прикрывается потоком высокопарных и бессодержательных слов. К
сожалению, психо­анализ весьма мало что может сказать о существе прекрасного.
Установленным кажется лишь происхождение прекрасного из сферы сексуальных
ощущений; такое происхождение могло бы быть отличным примером заторможенного в
смысле цели влечения. «Прекрасное» и «возбуждающее» — первоначально это
свойства сексуального объекта. Но удивительно, однако, что сами поло­вые
органы, вид которых всегда действует возбуждающе, почти никогда не считаются
красивыми, характер же прекрасного как будто связан с известными вторичными
половыми призна­ками.

Несмотря на эту неполноту, я все же осмелюсь сделать некото­рые
заключительные замечания к нашему исследованию. Програм­ма того, как сделаться
счастливым, к осуществлению которой нас принуждает принцип наслаждения, не
может быть реализована, и тем не менее мы не должны — нет, вернее, мы не можем
— прек­ратить усилия для того, чтобы каким-то образом приблизиться к ее
реализации. При этом можно выбирать самые различные пути, отдавая предпочтение
либо стремлению к положительному содер­жанию цели — к наслаждению, либо
стремлению к ее негативному содержанию — к предотвращению неудовольствия. Ни на
одном из этих путей мы не можем достичь того, чего желаем. Счастье, в том
умеренном значении, в котором оно рассматривается как возмож­ное, есть проблема
индивидуальной экономии либидо64. И тут нельзя дать пригодного для всех совета
— каждый сам должен пы­таться стать счастливым на свой собственный лад. Самые
различ­ные факторы будут оказывать влияние на направление его выбора. Дело
зависит от того, насколько велико реальное удовлетворение, которого человек
ждет от внешнего мира, и в какой мере он наме­рен стать от него зависимым;
наконец, на какие собственные силы он рассчитывает, чтобы изменить этот мир
согласно своим жела­ниям. И уже поэтому, помимо внешних обстоятельств, решающую
роль будет играть психическая структура личности. Человек преимущественно
эротический поставит на первое место эмоцио­нальные взаимоотношения с другими
людьми; человек скорее само­удовлетворенного, нарцисстического характера будет
искать удов­летворение в основном в своих внутренних душевных процессах;
человек действия не оставит внешний мир, на арене которого он может испытывать
свои силы. Для человека, принадлежащего к среднему из этих типов, область, на
которую он должен будет обратить свои интересы, определится характером его
дарований и мерой возможного для него сублимирования первичных позывов. Каждое
крайнее решение будет наказано тем, что избравший его человек подвергнет себя
риску, связанному с недостатками той или иной исключительно избранной житейской
методики. Так же, как осмотрительный купец остерегается вкладывать весь капитал
только в одно дело, так, вероятно, и житейская мудрость не посове­тует ждать
всего удовлетворения только от одного-единственного устремления. Успех никогда
не обеспечен, он зависит от сочетания многих факторов и, вероятно, ни от одного
из них не зависит в той мере, как от способности психической структуры
приспосабли­ваться к окружающему миру и извлекать из него наслаждение. Тому,
кто вырос с особенно неблагоприятной структурой первич­ных позывов и кто не
произвел правильного перераспределения и упорядочения компонентов своего
либидо, необходимых для даль­нейшей деятельности, трудно будет извлечь счастье
из окружаю­щей обстановки, особенно если он будет поставлен перед трудными
задачами. В качестве крайней житейской методики, сулящей по меньшей мере
суррогат удовлетворения, перед ним открывается возможность бегства в
невротическое заболевание, что часто и происходит уже в юном возрасте. Тот,
однако, кто обнаруживает крушение своих попыток достичь счастья в более позднем
возрасте, находит еще утешение в получении наслаждения от хронической интоксикации
или прибегает к отчаянной попытке восстания, к психозу *.

Религия затрудняет эту проблему выбора и приспособления тем,
что она всем одинаково навязывает свой путь к счастью и к защите от страдания.
Ее методика заключается в умалении цен­ности жизни и в химерическом искажении
картины реального мира, что предполагает предварительное запугивание
интеллекта. Такой ценой, путем насильственного закрепления психического инфанти­лизма
и включения в систему массового безумия, религии удается спасти многих людей от
индивидуального невроза. Но едва ли больше; как уже было сказано, к счастью
ведут многие, доступные человеку, пути, хотя ни один из них не приводит к цели
наверняка. Не может выполнить своих обещаний и религия. Когда верую­щий в конце
концов принужден ссылаться на «неисповедимые пути Господни», он этим только
признает, что в его страданиях, в качестве последнего утешения и источника
наслаждения, ему остается лишь безоговорочное подчинение. Но если он к этому
уже готов, то, вероятно, мог бы и миновать окольные пути.

Наше исследование о счастье пока дало нам мало такого, что
не было бы общеизвестным. Даже если мы продолжим исследование, поставив вопрос,
почему людям так трудно стать счастливыми, то, кажется, от этого шансы на
получение чего-то нового не слишком увеличатся. Мы уже ответили на этот вопрос
указанием на три источника, из которых проистекают наши страдания: превосходя­щие
силы природы, бренность нашего собственного тела и недос­татки институций,
регулирующих наши отношения друг с другом в семье, в государстве и в обществе.
Что касается первых двух, то тут при вынесении суждения нет оснований для
больших колеба­ний: мы должны признать эти источники страданий и подчиниться
неизбежному. Мы никогда не можем достичь полного господства над природой, наш
организм — сам часть этой природы — всегда останется структурой бренной и
ограниченной в своих возмож­ностях приспособления и деятельности. Из этой
констатации от­нюдь не проистекают обескураживающие последствия, наоборот, она
дает указание для направления нашей деятельности. Тысячелетний опыт нас убедил,
что если и не все, то хотя бы некоторые страдания мы можем устранить, а другие
смягчить. Иначе мы относимся к третьему, социальному источнику наших страданий,
Его мы вообще оставляем без внимания; мы не в состоянии понять, почему нами
самими созданные институции не должны были бы стать для всех нас скорее защитой
и благом. Однако если мы обра­тим внимание на то, как плохо нам удалось создать
себе как раз защиту от этих страданий, то возникнет подозрение, а не скрывает­ся
ли и здесь какая-то часть непобедимых сил природы, в данном случае наши
собственные психические свойства.

Когда мы начинаем рассматривать эту возможность, мы на­талкиваемся
на одно утверждение, столь поразительное, что нам стоит на нем остановиться.
Это утверждение гласит, что большую долю вины за наши несчастья несет так
называемая культура: мы были бы гораздо счастливее, если бы от нее отказались и
восстано­вили первобытные условия. Я нахожу это утверждение поразитель­ным, так
как, что бы мы ни подразумевали под понятием культуры, несомненно одно: все то,
чем мы пытаемся защищаться от грозя­щих нам источников страдания, принадлежит
именно этой культуре.

Какими путями столь многие люди пришли к этой точке зрения,
к этой странной враждебности по отношению к культуре? Я пола­гаю, что давно
существующее глубокое недовольство соответству­ющим состоянием культуры создало
почву, на которой затем, в определенных исторических условиях, возникли поводы
для ее осуждения. Мне кажется, что я могу установить последний и пред­последний
из этих поводов; я не обладаю достаточной эрудицией, чтобы развернуть эту цепь
достаточно далеко в глубь истории человеческого рода. Подобный фактор
враждебности к культуре должен был играть роль уже при победе христианства над
язычес­кими религиями. Он был близок к обесценению земной жизни, последовавшему
в результате христианского учения. Предпослед­ний повод появился, когда
развитие исследовательских экспедиций привело нас в соприкосновение с
примитивными народами и племе­нами. Ввиду недостаточного наблюдения за их
нравами и обычая­ми и ввиду неправильного их понимания многим европейцам пока­залось,
что эти люди ведут простой, непритязательный и счастли­вый образ жизни,
недостижимый для превосходящих их культурно посетителей.

Дальнейший опыт внес поправки в некоторые суждения такого
рода; во многих случаях известная доля жизненного облегчения была ошибочно
приписана отсутствию запутанных требований культуры, в то время как это
объяснялось великодушием богатой природы и легкостью удовлетворения насущных
потребностей. Последний повод нам хорошо известен, он появился после озна­комления
с механизмами неврозов, грозящих отнять у цивилизо­ванного человека и то
маленькое счастье, которое он имеет. Было обнаружено, что человек становится
невротиком, потому что он не может вынести суммы ограничений, налагаемых на
него обществом, преследующим свои культурные идеалы; из этого было сдела­но
заключение, что можно было бы вернуть потерянные возмож­ности счастья, если бы
эти ограничения были сняты или значитель­но понижены.

К этому следует присовокупить еще один момент разочарова­ния.
В течение жизни последних поколений люди достигли необы­чайного прогресса в
области естественных наук и их технического применения, человеческое господство
над природой утвердилось так, как раньше трудно было себе и вообразить.
Отдельные под­робности этого прогресса общеизвестны, и едва ли стоит их пере­числять.
Люди гордятся своими достижениями и имеют на это право. Но им показалось, что
все это недавно достигнутое гос­подство над пространством и временем, это
подчинение себе сил природы, исполнение чаяний тысячелетней давности не
увеличили меру удовлетворения жажды наслаждения, ожидавшуюся ими от жизни, и не
сделали их, по их ощущению, более счастливыми. При такой констатации следовало
бы удовлетвориться выводом, что власть над природой не является единственным
условием челове­ческого счастья, так же как она не является и единственной
целью культурных устремлений, а не приходит к заключению о бесполез­ности техники
для баланса счастья. Но ведь можно было бы и воз­разить — а разве не является
положительным достижением для наслаждения, несомненным выигрышем для нашего
ощущения счастья то, что я имею возможность сколь часто мне угодно слы­шать
голос моего ребенка, находящегося от меня на расстоянии со­тен километров, или
что я через кратчайший срок по приезде друга могу узнать, что он благополучно
перенес длинное и утомительное путешествие? Разве не имеет никакого значения,
что медицине уда­лось так необычайно сильно уменьшить смертность малолетних
детей и опасность инфекции женщин при родах и что вообще сред­няя
продолжительность жизни цивилизованного человека возрос­ла на значительное
количество лет? К перечню этих благ, которыми мы обязаны столь осуждаемой эпохе
научного и технического прог­ресса, можно было бы еще многое добавить, но тут
мы опять услы­шим голос пессимистически настроенного критика, напоминающий нам,
что большинство из этих удовлетворений происходит по образ­цу «дешевых
удовольствий», восхваляемых в известном анекдоте. Такое удовольствие можно себе
доставить, выпрастывая в лютую зиму ногу из-под одеяла и пряча ее затем
обратно. Ведь если бы не было железных дорог, преодолевающих расстояние,
ребенок ни­когда не покидал бы родного города, и мы тогда не нуждались бы в
телефоне, чтобы услышать его голос. Если бы не было открыто па­роходное
сообщение через океан, то соответствующего морского путешествия не предпринял
бы мой друг, а я не нуждался бы в телеграфе, чтобы получить от него
успокоительное сообщение. Какая польза нам от уменьшения детской смертности,
если именно это принуждает нас к крайнему воздержанию в деторождении, так что
теперь мы в общей сложности не взращиваем большего числа детей, чем во времена
до господства гигиены, обременив при этом нашу сексуальную жизнь в браке
тяжкими условиями и действуя, возможно, наперекор благодетельным законам
естественного отбо­ра? А к чему, наконец, нам долгая жизнь, если она так
тяжела, так бедна радостями и полна страданиями, что мы готовы при­ветствовать
смерть как освободительницу? Поэтому можно, по­жалуй, утверждать, что в нашей
современной культуре мы чувст­вуем себя плохо, хотя очень трудно вынести
суждение по поводу того, чувствовали ли себя счастливее, и насколько, люди
прежних времен и какую роль при этом играли условия их культуры. Мы всегда
будем склонны рассматривать несчастье объективно, т. е. переносить себя, с
нашими требованиями и восприимчивостью, в соответствующие условия, чтобы
проверить, какие могли бы там быть найдены мотивы для наших ощущений счастья
или несчастья. Этот способ рассуждения кажется объективным, так как он предпо­лагает
абстрагирование от колебаний в субъективной восприимчи­вости, на самом же деле
этот способ самый субъективный, так как он применим только путем подмены иной и
неизвестной душевной позиции позицией своей собственной. Но ведь счастье есть
нечто сугубо субъективное. Нас сколько угодно может ужасать опреде­ленная
обстановка, в которой находились древние рабы на галерах, крестьяне во время
тридцатилетней войны, жертвы священной Ин­квизиции, еврей в ожидании погрома,
но мы не можем вжиться в душевный мир этих людей и постичь изменения,
происшедшие в их восприимчивости по отношению к ощущениям наслаждения и не­приятностей
вследствие прирожденной нечувствительности, посте­пенного отупения, потери
надежд, грубых или мягких форм дурма­на. В случае самых тяжелых испытаний
вступают в строй опреде­ленные душевные защитные механизмы. Мне кажется
бесплодным дальнейшее исследование этой стороны проблемы.

Фрейд 3. Неудовлетворенность культурой II Избранное. Лондон,
1969. С. 267—279

.

Назад

НЕТ КОММЕНТАРИЕВ

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ