И. КАНТ. ПОЛОЖЕНИЕ ДЕВЯТОЕ :: vuzlib.su

И. КАНТ. ПОЛОЖЕНИЕ ДЕВЯТОЕ :: vuzlib.su

94
0

ТЕКСТЫ КНИГ ПРИНАДЛЕЖАТ ИХ АВТОРАМ И РАЗМЕЩЕНЫ ДЛЯ ОЗНАКОМЛЕНИЯ


И. КАНТ. ПОЛОЖЕНИЕ ДЕВЯТОЕ

.

И. КАНТ. ПОЛОЖЕНИЕ ДЕВЯТОЕ

Попытка философов разработать всемирную историю соглас­но
плану природы, направленному на совершенное гражданское объединение
человеческого рода, должна рассматриваться как возможная и даже как
содействующая этой цели природы. Правда, писать историю, исходя из идеи о том,
каким должен быть обычный ход вещей, если бы он совершался сообразно некоторым разумным
целям, представляется странным и нелепым намерением; кажется, что с такой целью
можно создать только роман. Если, однако, мы вправе допустить, что природа даже
в проявлениях человеческой свободы действует не без плана и конечной цели, то
эта идея могла бы стать весьма полезной; и хотя мы теперь слишком близоруки для
того, чтобы проникнуть взором в тайный механизм ее уст­ройства, но,
руководствуясь этой идеей, мы могли бы беспорядоч­ный агрегат человеческих
поступков, по крайней мере в целом, представить как систему. В самом деле, если
начать с греческой истории как той, благодаря которой для нас сохранилась
всякая другая, более древняя либо современная ей или по крайней мере
засвидетельствована*; если проследить влияние греков на
созда­ние и разложение Римской империи, поглотившей греческое государство, и
влияние римлян на варваров, в свою очередь разру­шивших Римскую империю, и так
далее вплоть до нашего времени, причем, однако, государственную историю других
народов, пос­кольку сведения о них постепенно дошли до нас именно через эти
просвещенные нации, присовокупить как эпизод,— то в нашей час­ти света
(которая, вероятно, со временем станет законодательни­цей для всех других)
будет открыт закономерный ход улучшения государственного устройства. Далее,
если только повсеместно об­ращать внимание на гражданское устройство, на его
законы и на внешние политические отношения, поскольку они благодаря тому
доброму, что содержалось в них, в течение долгого времени спо­собствовали
возвышению и прославлению народов (и вместе с ними также наук и искусств), в то
время как то порочное, что было им присуще, приводило эти народы к упадку,
однако так, что всегда оставался зародыш просвещения, который, развиваясь, все
больше после каждого переворота, подготовлял более высокую ступень
совершенствования,— то, я полагаю, будет найдена путе­водная нить, способная
послужить не только для объяснения столь запутанного клубка человеческих дел
или для искусства полити­ческого предсказания будущих государственных изменений
(польза, которую уже когда-то извлекли из истории человечества, когда ее
рассматривали как бессвязное действие произвольной свободы!), но и для открытия
утешительных перспектив на будущее (надеяться на что, не предполагая плана
природы, нет основания):

когда-нибудь, не очень скоро, человеческий род достигнет
наконец того состояния, когда все его природные задатки смогут полностью
развиться и его назначение на земле будет исполнено. Такое оправдание природы
или, вернее, провидения — немаловажная побудительная причина для выбора особой
точки зрения на мир. В самом деле, что толку прославлять великолепие и мудрость
творения в лишенном разума царстве природы и рекомендовать их рассмотрению,
когда часть великой арены, на которой проявляется высшая мудрость и которая составляет
цель всего творения,— история человеческого рода — должна оставаться постоянным
возражением против этого. Зрелище ее заставляет нас с негодова­нием
отворачиваться от нее и, поскольку мы отчаиваемся когда-нибудь найти здесь
совершенно разумную цель, приводит нас к мысли, что на нее можно надеяться
только в загробном мире.

Предположение, что этой идеей мировой истории, имеющей
некоторым образом априорную путеводную нить, я хотел заменить разработку чисто
эмпирически составляемой истории в собствен­ном смысле слова, было бы неверным
истолкованием моего намере­ния. Это только мысль о том, что философский ум
(который, впро­чем, должен быть весьма сведущ в истории) мог бы еще попытаться
сделать, стоя на другой точке зрения. Кроме того, похвальная, в общем обстоятельность,
с которой пишут теперь современную ис­торию, все же должна естественно навести
каждого на размышле­ния о том, как наши отдаленные потомки через несколько
веков разберутся в громоздком историческом материале, который мы им оставим.
Без сомнения, в истории древнейшего времени, свиде­тельства о котором давно
сотрутся в их памяти, они будут ценить только то, что представит для них
непосредственный интерес, а именно чего достигли или что загубили народы и
правительства во всемирно-гражданском плане. Возможность же обратить на это
внимание, а также направить честолюбие глав государств и их подчиненных на
единственное средство, способное оставить о них славную память, может еще,
кроме того, послужить небольшим толчком к попытке создать такую философскую
историю.

Кант И. Идея всеобщей истории во всемирно-гражданском плане.
1784 // Сочинения: В 6 т. М., 1966. Т. 6. С. 21—23

В. фон ГУМБОЛЬДТ

Данные наблюдения отличаются от всех предпринятых до сих пор
исследований всемирной истории.

В намерение автора не входит пояснять взаимосвязь собы­тий,
искать в происшествиях причины становления судеб челове­ческого рода и сочетать
отдельные факторы в настолько единую ткань, насколько это допускает их взаимно
обоснованная после­довательность.

Наши наблюдения не предназначены и для того, чтобы про­следить
— как это обычно делается в работах по истории чело­вечества и его культуры —
внутреннюю взаимосвязь целей и по­казать, как человеческий род поднимался от
ранней стадии гру­бости и неоформленности ко все большему совершенству.

Если это с достаточным основанием именуют философией
истории, то здесь пойдет речь (мы надеемся, что это определение не слишком
смело) о ее физике. Наше внимание будет направлено не на конечные причины, а на
причины, движущие историю; мы не будем перечислять предшествующие события, из
которых возник­ли события последующие; в нашу задачу входит выявить сами силы,
которым обязаны своим происхождением те и другие. Поэтому речь здесь пойдет о
расчленении мировой истории, о том, чтобы распустить созданную упомянутыми
исследованиями ткань, однако расчленена она будет на новые составные части,
которые не содержались в прежней. Но и настоящая работа также приведет к
конечным причинам, так как первые причины, являю­щиеся движущими силами
истории, могут находиться лишь там, где сила и намерение соприкасаются и
требуют друг друга.

Вряд ли, впрочем, здесь необходимо указывать на то, что поня­тие
движущего мировыми событиями провидения не введено лишь потому, что, будучи
положено в основание объяснения, оно преры­вает всякое дальнейшее исследование.
Доступные нашему по­знанию движущие силы истории могут быть обнаружены только в
природе и структуре того, что создано этой первой и наивыс­шей силой.

Причины мировых событий могут быть сведены к одному из
следующих трех факторов: к

природе вещей,

свободе человека и

 велению случая.

Природа вещей определена либо полностью, либо внутри из­вестных
границ; она неизменна; к ней следует отнести в первую очередь моральную природу
человека, так как человек, особен­но если иметь в виду его действия в рамках
целого и в массе, также не выходит за пределы известной единообразной колеи,
получает от одних и тех же предметов приблизительно одни и те же впечат­ления и
в свою очередь примерно одинаково воздействует на них. В этом ее аспекте вся
мировая история, ее прошлое и будущее в не­которой степени допускает
математическое исчисление, и полнота этого исчисления зависит только от объема
нашего знания о при­чинах, являющихся движущими силами истории. До некоторой
степени это, пожалуй, верно. В развитии и падении большинства народов можно
увидеть почти одинаковый процесс; всматриваясь в состояние мира непосредственно
после конца второй Пунической войны, можно, принимая во внимание характер
римлян, едва ли не с полной уверенностью предсказать, что они шаг за шагом
завоюют мировое господство; некоторые местности — Ломбардия в Италии,
центральная часть Саксонии в северной Германии, Шампань во Франции — как бы
самой природой предназна­чены служить ареной войн и сражений; в политике ряд
регио­нов — Сицилия в древней истории, Брабант в новое время — на протяжении
веков остаются целью и предметом столкновения страстей и вожделений. Существуют
эпохи, когда — и это можно почти доказать — ни один, даже самый выдающийся
человек не мог бы осуществить мировое господство. К ним относится период между
сражением у Саламина и концом Пелопонесской войны, когда соперничество между
Афинами и Спартой препятствовало созданию единовластия в Греции, единственной
точке на земном таре, откуда оно могло тогда исходить; эпоха, наступившая
непосредственно после смерти Карла V, когда величина его раз­деленного
государства не допускала возникновения другого; эпоха между смертью Людовика
XIV и Французской революцией, когда могущество государств превратилось в своего
рода меха­низм, который постепенно стал распространяться повсюду и в результате
чего установилось известное равновесие между госу­дарствами. Даже такие, на
первый взгляд случайные, происше­ствия, как браки, смерти, рождение внебрачных
детей, преступ­ления, происходят в течение ряда лет с поразительной регуляр­ностью,
которая может быть объяснена только тем, что и произвольные действия людей
подобны природе, постоянно следующей единообразным законам в круговороте своего
движения. Изучение этого механического и — поскольку ничто не оказывает столь
существенного влияния на события человеческой жизни, как сила нравственного
избирательного сродства,— химического способа объяснения мировой истории в
высшей степени важно, и особенно в том случае, если внимание направлено на
точное знание зако­нов, согласно которым действуют и испытывают обратное воз­действие
отдельные составные части истории, ее силы и реагенты. Так, например, исходя из
внутренней природы многих языков — греческого, латинского, итальянского,
французского,— можно до­казать, что долговечность, а тем самым и сохраняющаяся
сила и красота языка зависят от того, что можно было бы назвать его материалом,
от полноты и жизненной силы восприятия, при­сущего людям, в груди и устах
которых этот язык возник, а от­нюдь не от культуры наций; что поэтому не может
процветать язык, на котором говорит недостаточно большое число людей, и лишь
языки тех народов, которые в течение ряда веков претер­певают удивительную
судьбу, распространяются так далеко, что в них возникает как бы особый мир (это
явствует, даже если не обращаться к истории, из грамматического, и прежде всего
лекси­ческого, строя этих языков); и наконец, что язык всегда оста­навливается
в своем развитии, как только нация в целом переста­ет жить деятельной внутренней
жизнью в качестве массы, в ка­честве нации. Жизнь народов, так же как жизнь
индивидов, имеет свою организацию, свои стадии и изменения. Ибо, помимо действи­тельной
индивидуальности человека в качестве числовой единицы, существуют и иные ее
степени и расширения — в семье, в нации, через различные круги меньших и
больших племен, во всем че­ловеческом роде. Во всех этих кругах различной
величины более далекими и более тесными узами связаны не только люди од­ной
близкой организации; существуют такие связи, внутри кото­рых действительно все,
подобно членам одного тела, являются одним существом. До сих пор при изучении
народов основное внимание почти всегда уделялось только внешним, воздействующим
на них причинам, преимущественно религии и государствен­ному устройству, и
совершенно недостаточно — их внутренним различиям, в частности самому
поразительному явлению, которое заключается в том, что некоторые народы живут,
подобно обла­дающим социальной структурой животным — одни делятся на касты,
другие — на индивидуальности,— а также тем различиям, которые возникают из
более или менее соразмерного деления народов на мелкие племена и из
сотрудничества этих племен друг с другом. Подобное точное и полное исследование
приведет к по­ниманию характера еще многих предметов, и первая задача рас­членения
всемирной истории, такой, как изучаемая нами, состоит в том, чтобы продолжать,
насколько это возможно, это исследова­ние, все время, сравнивая полученные
данные со всей совокуп­ностью мировых событий.

Однако тщетно было бы искать на этом пути их подлинное
объяснение. Связь событий носит механический характер лишь отчасти, лишь
постольку, поскольку действие оказывают мерт­вые силы или те живые силы,
которые в своем действии до извест­ной степени сходны с ними; там же, где эта
связь переходит в область свободы, всякое исчисление прекращается; из глубины
великого духа или могучей воли может внезапно возникнуть но­вое, ранее
неведомое, и судить о нем можно лишь в очень широ­ких границах и с применением
совсем иных масштабов. Это, собственно говоря, и есть прекрасная, вдохновляющая
область мировой истории, поскольку в ней господствует творческая сила человека.
Когда сильный дух, сознательно или бессознательно преисполненный великими
идеями, размышляет над способным принять определенную форму материалом, всегда
возникает нечто родственное этим идеям и поэтому чуждое обычному природному
процессу. Тем не менее, поскольку оно всегда принадлежит дви­жению природы, оно
связано со всем, что ему предшествовало, только во внешней последовательности,
так как его внутренняя сила всем этим объяснена быть не может, и вообще не
может быть объяснена механически. О какого рода материале, о каких рождениях
здесь идет речь, совершенно безразлично; явление остается неизменным, идет ли
речь о мыслителе, поэте, худож­нике, воине или государственном деятеле. От двух
последних пре­имущественно зависят мировые события. Все они следуют веле­ниям
высшей силы, и там, где предпринятое им удается, создают нечто такое, что они
сами ранее лишь смутно предчувствовали. Их деятельность относится к тому
порядку вещей, о котором нам известно только то, что он подчинен совершенно
противополож­ным связям окружающего нас мира. Подобно гению, о котором здесь
шла речь, вторгается в ход мировых событий и страсть. Подлинная, глубокая
страсть, которую действительно можно счи­тать таковой (поскольку страстью часто
называют лишь сильное мгновенное вожделение), подобна идее разума в том
отношении, что она стремится к чему-то бесконечному и недостижимому; од­нако от
подлинной страсти вожделение отличается тем, что оно прибегает к конечным и
чувственным средствам и направлено на конечные предметы как таковые. Поэтому
страсть являет со­бой полное смешение сфер и всегда в большей или меньшей сте­пени
влечет за собой разрушение собственных физических сил. Если такая страсть
действительно ведет лишь к простому смешению сфер, а сама цель ее бесконечна,
как это бывает в религиозном экстазе или в чистой любви, то ее можно считать
разве что ошиб­кой, и она действительно может быть ошибкой благородной души,
само конечное бытие которой следовало бы, пожалуй, назвать ошибкой природы. В
этом случае стремление к божественному ис­тощает земную силу. Однако чаще всего
страсть оказывается бес­конечной только по форме своего стремления, и от
природы ее ограниченного и самого по себе ничтожного предмета зависит, способна
ли эта форма ее облагородить или сделать ненавистной и презренной. Лишь
немногие охарактеризованные здесь страсти оказывают серьезное влияние на ход
мировой истории. Ведь если обычная по своему существу страсть в силу сцепления
обстоя­тельств приводит к значительным изменениям, как это произошло в связи со
смертью Виргинии и в бесчисленном количестве дру­гих случаев, то это можно с
полным основанием отнести к сфере случайного. Что воздействие гения и глубокой
страсти принадле­жит к разряду вещей, который отличается от механического при­родного
процесса, несомненно; однако, строго говоря, это можно отнести к любому
проявлению человеческой индивидуальности. Ибо то, что лежит в ее основе, есть нечто,
само по себе не допус­кающее исследования, самостоятельное, само приступающее к
своим действиям и необъяснимое никаким влиянием, которое оно испытывает
(поскольку оно скорее определяет их своим обратным действием). Даже если бы
материя действия была бы одной и той же, действие все равно оказалось бы
различным по индивидуаль­ной форме, той достаточной или избыточной силе,
легкости или напряжению и всем тем несказанно мелким определениям, кото­рые
придают личности особый отпечаток и которые мы ежеминутно обнаруживаем в
повседневной жизни. Однако они-то и обретают значение в мировой истории,
формируя характер наций и эпох, и знакомство с историей греков, немцев,
французов и англичан с полной отчетливостью свидетельствует о том, какое
решающее влияние оказало на их собственную судьбу и судьбы мира даже одно
только различие в постоянстве и устойчивости их мышления и чувств.

Следовательно, два различных по своей сущности, кажущихся
даже противоречивыми, ряда вещей являются бросающимися в глаза причинами, движущими
мировую историю: природная необ­ходимость, от которой и человек полностью
освободиться не может, «и свобода, которая, вероятно, тоже, хотя и
непонятным нам об­разом, участвует в изменениях, происходящих в нечеловеческой
природе. Оба эти ряда всегда ограничивают друг друга, но с той удивительной
разницей, что значительно легче определить то, что природная необходимость
никогда не позволит совершить сво­боде, чем то, что свобода намеревается
предпринять по отноше­нию к природе. Проникновение в то и другое возвращает нас
к человеку; свобода с большей силой проявляется в отдельном человеке, а
природная необходимость — с большей силой в мас­сах и в человеческом роде, и
для того чтобы известным образом определить царство первой, необходимо прежде
всего развить понятие индивидуальности, а затем уже обратиться к идеям, ко­торые
в качестве данного ей в ее бесконечности типа служат для нее истоком, а затем в
свою очередь воспроизводятся ею. Ведь индивидуальность является в каждом роде
жизни лишь массой материала, подчиненной некоей неделимой силе в соответ­ствии
с данным единообразным типом (так как под идеей мы понимаем это, а не нечто,
действительно мыслимое). Идея, с од­ной стороны, и чувственное образование
индивидов какого-либо

вида — с другой, могут привести к открытию одного через дру­гое
— одна в качестве причины образования, другое в качестве символа. Спор свободы
и природной необходимости не может быть удовлетворительно решен ни с помощью
опыта, ни с по­мощью рассудка.

 Гумбольдт фон В. Размышление о

 движущих причинах всемирной исто­рии

 // Язык и философия культуры. М.. 1985. С. 287—291

.

Назад

НЕТ КОММЕНТАРИЕВ

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ