А. И. ГЕРЦЕН :: vuzlib.su

А. И. ГЕРЦЕН :: vuzlib.su

54
0

ТЕКСТЫ КНИГ ПРИНАДЛЕЖАТ ИХ АВТОРАМ И РАЗМЕЩЕНЫ ДЛЯ ОЗНАКОМЛЕНИЯ


А. И. ГЕРЦЕН

.

А. И. ГЕРЦЕН

Во все времена долгой жизни человечества заметны два про­тивоположные
движения; развитие одного обусловливает возник­новение другого, с тем вместе
борьбу и разрушение первого. В ка­кую обитель исторической жизни мы ни
всмотримся — увидим этот процесс, и притом повторяющийся рядом метемпсихоз.
Вследствие одного начала лица, имеющие какую-нибудь общую связь между собою,
стремятся отойти в сторону, стать в исклю­чительное положение, захватить
монополию. Вследствие другого начала массы стремятся поглотить выгородивших
себя, взять себе плод их труда, растворить их в себе, уничтожить монополию. В
каждой стране, в каждой эпохе, в каждой области борьба монополии и масс
выражается иначе, но цехи и касты беспре­рывно образуются, массы беспрерывно их
подрывают, и, что всего страннее, масса, судившая вчера цех, сегодня сама оказывается
цехом, и завтра масса степенью общее поглотит и побьет ее в свою очередь. Эта
полярность — одно из явлений жизненного

развития человечества, явление вроде пульса, с той разницей,
что с каждым биением пульса человечество делает шаг вперед.

Герцен А. И. Дилетантизм в науке / / Собрание сочинений: В
30 т. М., 1954. Т. 3. С. 43

Свобода лица — величайшее дело; на ней и только на ней может
вырасти действительная воля народа. В себе самом человек должен уважать свою
свободу и чтить ее не менее как в ближнем, как в целом народе.

…В мире истории человек дома, тут он не только зритель, но
и деятель, тут он имеет голос, и, если не может принять участия, он должен
протестовать хоть своим отсутствием.

Есть народы, жившие жизнью доисторической; другие — живу­щие
жизнью внеисторическою; но, раз вступивши в широкий поток единой и нераздельной
истории, они принадлежат человечеству, и, с другой стороны, им принадлежит все
прошлое человечест­ва… У русского крестьянина нет нравственности, кроме
вытекаю­щей инстинктивно, естественно из его коммунизма; эта нравст­венность
глубоко народная; немногое, что известно ему из еванге­лия, поддерживает ее;
явная несправедливость помещиков при­вязывает его еще более к его правам и к
общинному устройству *. Община спасла русский народ от монгольского варварства
и от императорской цивилизации, от выкрашенных по-европейски помещиков и от
немецкой бюрократии. Общинная организация, хоть и сильно потрясенная, устояла
против вмешательств вла­сти; она благополучно дожила до развития социализма в
Европе.

* Крестьянская община, принадлежавшая
кн. Козловскому, откупилась на волю. Землю разделили между крестьянами
сообразно суммам, внесенным каж­дым из них в складчину для выкупа. Это
распоряжение, по-видимому, было самое естественное и справедливое. Однако ж
крестьяне нашли его столь неудобным и не согласным с их обычаями, что они
решились распределить между собою всю сумму выкупа, как бы долг, лежащий на
общине, и разделить земли по при­нятому обыкновению. Этот факт приводится г-ном
Гакстгаузеиом. Автор сам посе­щал упомянутую деревню.

Г-н Тенгоборский говорит в книге, недавно вышедшей в Париже
и посвя­щенной императору Николаю, что эта система раздела земель кажется ему
неблагоприятною для земледелия (как будто ее цель—успехи земледелия!), но,
впрочем, прибавляет: «Трудно устранить эти неудобства, потому что эта си­стема
делений связана с устройством наших общин, до которого коснуться было бы
опасно: оно построено на ее основной мысли об единстве общины и о праве каждого
члена на часть общинного владения, соразмерную его силам, поэтому оно
поддерживает общинный дух, этот надежный оплот общественного порядка. Оно в то
же время самая лучшая защита против распространения пролета­риата и
коммунистических идей». (Понятно, что для народа, обладающего на деле владением
сообща, коммунистические идеи не представляют никакой опас­ности.) «В высшей
степени замечателен здравый смысл, с которым крестьяне устранивают, где это
нужно, неудобства своей системы; легкость, с которою они соглашаются между
собою в вознаграждении неровностей, лежащих в достоин­ствах почвы, и доверие, с
которым каждый покоряется определениям старшин общины.— Можно было бы подумать,
что беспрестанные дележи подают повод к беспрестанным спорам, а между тем
вмешательство властей становится нуж­ным лишь в очень редких случаях. Этот
факт, весьма странный сам по себе, объ­ясняется только тем, что эта система при
всех своих неудобствах так срослась с нравами и понятиями народа, что эти
неудобства переносятся безропотно.

«Насколько,— говорит тот же автор,— идея общины природна
русскому народу и осуществляется во всех проявлениях его жизни, настолько
противен его нравам корпорационный муниципальный дух, воплотившийся в западном
мещанстве» (Тенгоборский. «О производительных силах России», т. I).

Европа, на первом шагу к социальной революции, встречается с
этим народом, который представляет ей осуществление, полу­дикое, неустроенное,
но все-таки осуществление постоянного дележа земель между земледельцами. И
заметьте, что этот великий пример дает нам не образованная Россия, но сам
народ, его жизненный процесс. Мы, русские, прошедшие через западную
цивилизацию, мы не больше как средство, как закваска, как посредники между
русским народом и революционной Европою. Человек будущего в России — мужик, точно
так же как во Фран­ции работник.

 Герцен А. И. Русский народ и социа­лизм

 II Собрание сочинений: В 30 т.

 М., 1956. Т. 7. С. 318, 322—323, 326

Смысл, который обычно вкладывают в слова воля или свобода
воли, несомненно, восходит к религиозному и идеалисти­ческому дуализму,
разделяющему самые неразделимые вещи для него воля в отношении к действию — то
же, что душа в

отношении к телу.

Как только человек принимается рассуждать, он проникается
основанным на опыте сознанием, будто он действует по своей воле; он приходит
вследствие этого к выводу о самопроизвольной обу­словленности своих действий —
не думая о том, что само сознание является следствием длинного ряда позабытых
им предшествую­щих поступков. Он констатирует целостность своего организма,
единство всех его частей и их функций, равно как и центр своей чувственной и
умственной деятельности, и делает из этого вывод об объективном существовании
души, независимой от материи и господствующей над телом.

Следует ли из этого, что чувство свободы является заблуждением,
а представление о своем я — галлюцинацией? Этого я не думаю.

Отрицать ложных богов необходимо, но это еще не все: надоб­но
искать под их масками смысл их существования. Один поэт сказал, что
предрассудок почти всегда является детской формой предчувствуемой истины 24.

В твоей брошюре все основано на том весьма простом прин­ципе,
что человек не может действовать без тела и что тело подчи­нено общим законам
физического мира. Действительно, органи­ческая жизнь представляет собой лишь
весьма ограниченный ряд явлений в обширной химической и физической лаборатории,
ее окружающей, и внутри этого ряда место, занимаемое жизнью, развившейся до
сознания, так ничтожно, что нелепо изымать человека из-под действия общего
закона и предполагать в нем незаконную субъективную самопроизвольность.

Однако это нисколько не мешает человеку воспитывать в себе
способность, состоящую из разума, страсти и воспоминания, «взвешивающую»
условия и определяющую выбор действия, и все это не благодаря милости божьей,
не благодаря воображаемой самопроизвольности, а благодаря своим органам, своим
способ­ностям, врожденным и приобретенным, образованным и скомби­нированным на
тысячи ладов общественной жизнью. Действие, таким образом понимаемое,
несомненно, является функцией орга­низма и его развития, но оно не является
обязательным и непроиз­вольным, подобно дыханию или пищеварению.

Физиология разлагает сознание свободы на его составные эле­менты,
упрощает его для того, чтобы объяснить посредством осо­бенностей отдельного
организма, и теряет его бесследно.

Социология же, напротив, принимает сознание свободы как
совершенно готовый результат разума, как свое основание и свою отправную точку,
как свою посылку, неотчуждаемую и необходи­мую. Для нее человек — это
нравственное существо, то есть суще­ство общественное и обладающее свободой
располагать своими действиями в границах своего сознания и своего разума.

Задача физиологии — исследовать жизнь от клетки и до мозго­вой
деятельности; кончается она там, где начинается сознание, она останавливается
на пороге истории. Общественный человек ускользает от физиологии; социология
же, напротив, овладевает им, как только он выходит из состояния животной
жизни…

…Я для физиологии — лишь колеблющаяся форма отнесенных к
центру действий организма, зыблющаяся точка пересечения, которая ставится по
привычке и сохраняется по памяти. В социо­логии я — совсем иное; оно — первый
элемент, клетка обществен­ной ткани, условие sine qua non.

Сознание вовсе не является необходимостью для физиологи­ческого
я; существует органическая жизнь без сознания или же с сознанием смутным,
сведенным к чувству боли, голода и сокраще­ния мускулов. Поэтому для физиологии
жизнь не останавливается вместе с сознанием, а продолжается в разных системах;
орга­низм не гаснет разом, как лампа, а постепенно и последовательно, как свечи
в канделябре.

Общественное я, наоборот, предполагает сознание, а сознатель­ное
я не может ни двигаться, ни действовать, не считая себя свободным, то есть
обладающим в известных границах способ­ностью делать что-либо или не делать.
Без этой веры личность растворяется и гибнет.

Как только человек выходит путем исторической жизни из
животного сна, он стремится все больше и больше вступить во владение самим
собою. Социальная идея, нравственная идея суще­ствуют лишь при условии личной
автономии. Поэтому всякое историческое движение является не чем иным, как
постоянным освобождением от одного рабства после другого, от одного авторитета
после другого, пока оно не придет к самому полному соответствию разума и
деятельности,— соответствию, при котором человек чувствует себя свободным.

Если индивидуум однажды вступил, подобно ноте, в социаль­ный
концерт, то у него не спрашивают о происхождении его созна­ния, а принимают его
сознательную индивидуальность как инди­видуальность свободную; и он первый
поступает подобным же образом…

Социальная личность — это обладающий сознанием звук, кото­рый
раздается не только для других, но и для себя самого. Продукт физиологической
необходимости и необходимости исторической, личность старается утвердиться в
течение своей жизни между двумя небытиями: небытием до рождения и небытием
после смер­ти. Полностью развиваясь по законам самой роковой необходи­мости,
она постоянно ведет себя так, словно она свободна; это необходимое условие для
ее деятельности, это психологический факт, это факт социальный.

 Надобно хорошо отдавать себе отчет в столь общих явлениях;
они требуют большего, чем отрицание, чем непризнание; они требуют строгого
исследования и объяснения.

Не было религии, не было периода в развитии философии,
которые не пытались бы разрешить эту антиномию и не прихо­дили бы к выводу, что
она неразрешима.

Человек во все времена ищет своей автономии, своей свободы
и, увлекаемый необходимостью, хочет делать лишь то, что ему хочет­ся; он не
хочет быть ни пассивным могильщиком прошлого, ни бессознательным акушером
будущего, и он рассматривает историю как свое свободное и необходимое дело. Он
верит в свою свободу, как верит во внешний мир — такой, каким он его видит,
потому что он доверяет своим глазам и потому что без этой веры он не мог бы
сделать и шагу. Нравственная свобода, следовательно, явля­ется реальностью
психологической или, если угодно, антропологи­ческой.

«А объективная истина?» — скажешь ты.

Ты знаешь, что вещь в себе, «an sich» немцев — это magnum
ignotum*, как абсолют и конечные причины; в чем же состоит объективность
времени, реальность пространства? Я не знаю этого, но знаю, что эти координаты
мне необходимы и что без них я погружаюсь во мрак безграничного и бессвязного
хаоса.

 Человек обожествил свободу воли, как он обожествил душу; в
детстве своего духа он обожествлял все отвлеченное. Физио­логия сбрасывает
идола с его пьедестала и полностью отрицает свободу. Но следует еще
проанализировать понятие о свободе, как феноменологическую необходимость
человеческого ума, как психологическую реальность.

Если бы я не боялся старого философского языка, я повторил
бы, что история является не чем иным, как развитием свобод в необходимости.

Человеку необходимо сознавать себя свободным.

Как же выйти из этого круга?

Дело не в том, чтоб из него выйти, дело в том, чтобы его
понять.

Герцен А. И. Письмо о свободе воли // | Собрание сочинений:
В 30 т. М., I960:] Т. 20. Кн. I. С. 439—443

.

Назад

НЕТ КОММЕНТАРИЕВ

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ