Н.А. БЕРДЯЕВ :: vuzlib.su

Н.А. БЕРДЯЕВ :: vuzlib.su

8
0

ТЕКСТЫ КНИГ ПРИНАДЛЕЖАТ ИХ АВТОРАМ И РАЗМЕЩЕНЫ ДЛЯ ОЗНАКОМЛЕНИЯ


Н.А. БЕРДЯЕВ

.

Н.А. БЕРДЯЕВ

…Приходится постоянно повторять, что человек есть существо
противоречивое и находится в конфликте с самим собой. Человек ищет свободы, в
нем есть огромный порыв к свободе, и он не только легко попадает в рабство, но
он и любит рабство. Человек есть царь и раб. У Гегеля в «Phanomenologie des
Geistes» 29 есть замечательные мысли о господине и рабе, о Herrschaft и
Knechtschaft. Речь тут идет не о социальных категориях господина и раба, а о
чем-то более глубоком. Это есть проблема структуры сознания. Я вижу три
состояния человека, три структуры сознания, которые можно обозначить как
«господин», «раб» и «свободный». Господин и раб коррелятивны, они не могут
существовать друг без друга. Свободный же существует сам по себе, он имеет в
себе свое качество без коррелятивности с противоположным ему. Гос­подин есть
для себя существующее сознание, но которое через другого, через раба существует
для себя. Если сознание господина есть сознание существования другого для себя,
то сознание раба есть существование себя для другого. Сознание же свободного
есть сознание существования каждого для себя, но при свободном выходе из себя к
другому и ко всем. Предел рабства есть отсутст­вие его сознания. Мир рабства
есть мир отчужденного от себя духа. Экстериоризация — источник рабства. Свобода
же есть интериоризация. Рабство всегда означает отчуждение, выброшенность вовне
человеческой природы. Фейербах и потом Маркс узна­ли этот источник рабства
человека, но связали это с материали­стической философией, которая есть
узаконение рабства человека. Отчуждение, экстериоризация, выбрасывание вовне
духовной природы человека означает рабство человека. Экономическое рабство
человека бесспорно означает отчуждение человеческой природы и превращение
человека в вещь. В этом Маркс прав. Но для освобождения человека его духовная
природа должна ему быть возвращена, он должен сознать себя свободным и духовным
существом. Если же человек остается существом материальным и экономическим,
духовная же его природа признается иллюзией сознания, обманной идеологией, то
человек остается рабом и раб по природе. Человек в мире объективированном может
быть только относительно, а не абсолютно свободным, и свобода его предполагает
борьбу и сопротивление необходимости, которую он должен преодолевать. Но свобода
предполагает духовное нача­ло в человеке, сопротивляющееся порабощающей
необходимости. Свобода, которая будет результатом необходимости, не будет
подлинной свободой…

Нужно выбирать между двумя философиями — философией,
признающей примат бытия над свободой, и философией, признаю­щей примат свободы
над бытием. Этот выбор не может определять­ся одним лишь мышлением, он
определяется целостным духом, т. е. и волей. Персонализм должен признать примат
свободы над бытием. Философия примата бытия есть философия безличности. Система
онтологии, признающая абсолютный примат бытия, есть система детерминизма.
Всякая объективированная интеллектуалистическая система есть система
детерминизма. Она выводит свободу из бытия, свобода оказывается
детерминированной бы­тием, т. е. в конце концов свобода есть порождение
необходимости. Бытие оказывается идеальной необходимостью, в нем невозможны
прорывы, бытие сплошное, абсолютное единство. Но свобода невы­водима из бытия,
свобода вкоренена в ничто, в бездонность, в небытие, если употреблять
онтологическую терминологию. Свобода безосновна, не определена, не порождена
бытием. Нет сплошного, непрерывного бытия. Есть прорывы, разрывы, бездны,
парадоксы, есть трансценсы. Поэтому только существует свобода, существует
личность. Примат свободы над бытием есть также примат духа над бытием. Бытие —
статично, дух — динамичен. Дух не есть бытие. О духе нельзя мыслить
интеллектуально, как об объекте, дух есть субъект и субъективность, есть
свобода и творческий акт. Динами­ка, активность, творчество противостоят
интеллектуалистическому пониманию бытия. Безличный, общий разум познает
безличное, общее бытие, объект, отчужденный от человеческого существова­ния.
Интеллектуалистическая философия всегда оказывается антиперсоналистической,
как, впрочем, и философия виталистическая. Познание личности и свободы связано
с личным разумом, с волей и активностью. Сталкиваются две точки зрения: 1) есть
неизмен­ный, вечный, разумный порядок бытия, он выражается и в по­рядке
социальном, который создается не людьми и которому люди должны подчиняться, и
2) основы мировой и социальной жизни, пораженной падшестью, не вечные и не
навязанные сверху, они меняются от человеческой активности и творчества. Первая
точка зрения порабощает человека, вторая освобождает его. Онтологизм есть
безличное познание, безличная истина. Не суще­ствует предустановленной гармонии
бытия, единства целого, как истины, добра, справедливости. Греческая точка
зрения на мир основана была на эстетическом созерцании целого. Но в мире есть
противоборство поляризованных сил и поэтому есть не только порядок, но и
беспорядок, не только гармония, но и дисгармония. Это глубже всех понимал Я.
Беме. Мировой порядок, мировое единство, мировая гармония связаны с законами
логики, законами природы, законами государства, с властью «общего», с властью
необходимости. Это есть объективация, порожденная падшестью. В ином мире, мире
духовности все свободно, все индивидуально, нет «общего», нет необходимого. Мир
есть объективированный, т. е. отчужденный от себя, дух. Можно глубже сказать:
бытие есть отчуждение и объективация, превращение свободы в необ­ходимость,
индивидуального в общее, личного в безличное, торжество разума, потерявшего
связь с человеческим существова­нием. Но освобождение человека означает
возвращение духа к себе, т. е. к свободе. Дух и для Гегеля есть для себя суще­ствующее
существо. Но Гегель не понимал, что объективация духа есть рабство, не понимал
личности, не понимал свободы, которая не есть сознанная необходимость. В
понимании объекти­вации Шопенгауэр был более прав, чем Гегель. Но объективация
есть не только порождение известной направленности воли, она есть также
порождение неутолимого хотения в объективированном мире.

Платонизм, прошедший через новую философию, существенно
изменился, и это изменение было и ухудшением и улучшением. Платоновские идеи,
эйдосы — роды. Художественный гений Платона давал им своеобразную жизнь. Новая
рационалистическая философия превратила окончательно человеческие родовые идеи
в понятия. У Гегеля мир есть диалектическое самораскрытие понятия, понятия, как
бы переживавшего страсти. Но этим изобличается характер родового понятия, его
зависимость от кон­струкций мысли, от категорийного мышления. Идеализм (= реа­лизму
в средневековом смысле) не зависел от понятия субъекта. Заслуга новой философии
была в том, что она раскрыла активность субъекта в конструкции мира
объективного. Особенно велика была заслуга Канта, который расчистил почву для
совер­шенно нового пути философствования, хотя сам не вступил на этот путь.
Бытие, как объект, бытие универсально-общего есть конструкция субъекта при
известной направленности его активно­сти. Бытие оказывается перенесением
существования, т. е. первич­но-реального и конкретного, из глубины субъекта в
иллюзорную глубину экстериоризированного объекта. Так общее оказывается высшим,
индивидуальное же низшим. Но в субъекте, в глубине существования индивидуальное
— высшее, общее же — низшее. Что самое главное, самое первичное в единичной
лошади — идея лошади, общее в ней или индивидуально-неповторимое в ней? Это
вечная проблема. Именно индивидуально-неповторимое в единичной лошади есть
самое богатое и полное, самое главное, то же, что мы называем «общим» в лошади,
ее лошадиностью, есть лишь качествование индивидуально-неповторимого и еди­ничного.
Также индивидуально-неповторимый, единичный человек включает в себя
универсальную человечность, а не входит в нее как подчиненная часть. Также
всякое конкретно существующее богаче и первичнее отвлеченного бытия. Отмеченное
качество бытия, предикат бытия есть лишь внутренняя составная часть конкретно
существующего, единичного; общее — бытийственное, общее — универсальное, общее
— человеческое находится в кон­кретной человеческой личности, а не наоборот.
Отвлеченное бытие есть порождение конструирующей мысли, оно не имеет никакого
внутреннего существования. Бытие не существует, по средневеко­вой терминологии,
essentia не может existentia. To реальное, что мы связываем с бытием, есть лишь
внутреннее свойство, качество конкретных существ и существований, оно в них, а
не они в нем. Достоинство конкретного существа, человеческой личности опре­деляется
совсем не идеальным универсумом в ней, которому она подчинена, а именно
конкретным, индивидуально-личным сущест­вованием, индивидуально-личной формой
раскрытия универсума внутри. Никакому «бытию» конкретное существо, человеческая
личность не подчинена. Эта подчиненность есть порождение рабье­го сознания.
Рабство «бытия» и есть первичное рабство человека. Ошибочно считать, что
сознание человека в своих общеобязатель­ных элементах не субъективно, а
объективно универсально, или, как говорит кн. С. Трубецкой, есть
«социалистическое» сознание. В сознании происходит объективация и подчинение
общеунивер­сальному, как экстериоризация в отношении к человеческой личности. В
действительности сознание универсалистично в своей субъективности, в
раскрытости в этой субъективности универсаль­ных качеств, не
экстериоризированных, а внутренних…

На почве платонизма возникает социальная философия, кото­рая
видит в необходимых закономерностях идеальные основы общества. При этом
происходит ложная абсолютизация, почти обоготворение законов природы и законов
общества. Это можно видеть в крайнем универсализме Шпанна, в смягченной форме у
С. Франка. Философской предпосылкой всегда является примат бытия над свободой и
примат бытия над духом. При этом частичное признание свободы означает выведение
ее из необходимости, из идеальной, конечно, необходимости и подчинение ей. Но
идеаль­ная необходимость нисколько не менее враждебна свободе, чем материальная
необходимость. Немецкий идеализм не был филосо­фией свободы, как хотел ею быть.
Ближе к свободе, как противо­положению всякому детерминизму, был Кант, так как
философия его не была монистической. Пытался ставить проблему свободы Шеллинг,
но философия тождества не благоприятствует этому. Совершенно враждебна свободе
философия Гегеля, также и Фих­те, хотя лишь наполовину. Непонимание свободы
есть также не­понимание личности. Течения мысли, возникшие из платонизма и
немецкого идеализма, не могут привести к философии свободы. Течения французской
философии XIX века — Мен де Биран, Ренувье, Равессон, Лекье, Лешатель, Бутру и
др.— более благопри­ятны для философии свободы. Но проблема должна быть углуб­лена.
Философия свободы не есть философия онтологическая. Философия онтологическая в
конце концов должна прийти к системе замкнутого детерминизма. Бытие, как его
конструирует мысль, бытие, как объект, как понятие, есть царство детерми­нации,
не материальной, физической, но идеальной детерминации. Идеальная же детерминация
есть самая беспощадная и при этом придающая себе возвышенный характер в отличие
от детермина­ции материальной. Идеальная детерминация экстериоризирует,
объективирует универсализм. Но этот универсализм есть смертель­ный враг свободы
человека, смертельный враг личности. Персо­нализм есть также универсализм, он
решительно отличается от индивидуализма. Но это не универсализм
экстериоризированный в объективный мир, превращающий человека в подчиненную
часть, а универсализм интериоризированный, субъектный, нахо­дящийся в глубине
самой личности. Всякая система иерархи­ческого социального универсализма есть
система универсализма экстериоризированного, перенесенная на объектный мир и
пото­му порабощающего себе человека. Это есть основное противо­положение. Бытие
онтологии есть натуралистически-мыслимая вещь, природа, сущность, но не
существо, не личность, не дух, не свобода. Иерархический порядок бытия от Бога
до козявки есть давящий порядок вещей и отвлеченных сущностей. Он давящий и
порабощающий и как порядок идеальный и как порядок реальный, в нем нет места
для личности. Личность вне бытия, она противостоит бытию. Все личное, подлинно
экзи­стенциальное, действительно реальное имеет не общее выражение, принципом
его является несходство. Технизация, механизация устанавливает сходство всего,
это один из пределов обезличи­вающей объективации.

Отвлеченная идея бытия, как царства неизменного порядка,
отвлеченно-общего, есть всегда порабощение свободного твор­ческого духа
человека. Дух не подчинен порядку бытия, он в него вторгается, его прерывает и
может его изменять. С этой свободой духа связано личное существование. Оно
требует призна­ния бытия чем-то вторичным. Источник рабства есть бытие, как
объект, бытие экстериоризированное, в форме ли рациональной или форме
витальной. Бытие, как субъект, совсем другое, значит, и должно быть иначе
названо. Бытие, как субъект, есть личное существование, свобода, дух. Острое
переживание проблемы теодицеи, как мы видим, например, у Достоевского в его
диалек­тике о слезинке ребенка и о возвращении билета на вход в мировую
гармонию, есть восстание против идеи бытия, как царства универсально-общего,
как мировой гармонии, подавляющей лич­ное существование. Это по-другому было у
Киркегардта. В этом восстании есть вечная правда, правда о том, что единичная
личность и ее судьба есть большая ценность, чем мировой порядок, чем гармония
целого, чем отвлеченное бытие. И это правда хри­стианская. Христианство совсем
не есть онтологизм в греческом смысле слова. Христианство есть персонализм. Личность
восстает против миропорядка, против бытия, как царства общего, и в восстании
она соединяется с Богом, как личностью, а совсем не с всеединством, не с
отвлеченным бытием. Бог на стороне личности, а не миропорядка и всеединства.
Так называемое онтологи­ческое доказательство бытия Божия есть лишь игра
отвлечен­ной мысли. Идея всеединства, мировой гармонии совсем не хри­стианская
идея. Христианство драматично, антимонистично, от­носится к личностям. Бог
никакого миропорядка не сотворил, и в своем творчестве Он никаким бытием не
связан. Бог творит лишь существа, творит личности, и творит их как задания,
осуществляемые свободой. Об этом будет речь в следующей главе. Правда не на
стороне метафизики понятий, не на стороне онтологии, имеющей дело с бытием, правда
на стороне духовного познания, имеющего дело с конкретной духовной жизнью и
выра­жающего себя символами, а не понятиями. Мистика хотела быть познанием не в
понятиях, но она часто имела монистическую тенденцию, враждебную личности, она
может быть проникнута ложной метафизикой. Правда лишь в персоналистической,
драма­тической мистике и философии и на своей вершине она должна быть
символикой жизни и духовного пути, а не системой понятий и идей, восходящих до
верховной идеи бытия. Человек поставлен в своем духовном и в своем
познавательном пути не перед бытием, что совершенно не первично и означает уже
рационализацию, а перед истиной, как тайной существования. И поставлен человек
не перед отвлеченной истиной, а перед Истиной, как путем и жиз­нью. «Я есмь истина,
путь и жизнь». Это значит, что истина есть конкретная личность, ее путь и
жизнь, истина в высшей степени динамична, она не дана в законченном и застывшем
виде. Истина не догматична. Она дана лишь в творческом акте. Истина не есть
бытие, и бытие не есть истина. Истина есть жизнь, существо­вание существующего.
Существует лишь существующий. Бытие есть лишь застывшая, затвердевшая часть
жизни, жизнь выбро­шенная в объектность. И проблема бытия неразрывно связана с
проблемой Бога. Тут подстерегает человека другая форма рабства…

Бердяев И. А. О рабстве и свободе человека (Опыт
персоналистической философии). Париж, 1939. С. 51. 66—70

.

Назад

НЕТ КОММЕНТАРИЕВ

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ