Н.А. БЕРДЯЕВ :: vuzlib.su

Н.А. БЕРДЯЕВ :: vuzlib.su

5
0

ТЕКСТЫ КНИГ ПРИНАДЛЕЖАТ ИХ АВТОРАМ И РАЗМЕЩЕНЫ ДЛЯ ОЗНАКОМЛЕНИЯ


Н.А. БЕРДЯЕВ

.

Н.А. БЕРДЯЕВ

…Различение культуры и цивилизации стало популярным со
времени Шпенглера, но оно не есть его изобретение. Термино­логия тут условна.
Французы, например, предпочитают слово цивилизация, понимая под этим культуру,
немцы предпочитают слово культура. Русские раньше употребляли слово цивилизация,
а с начала XX века отдали предпочтение слову культура. Но славянофилы6, К.
Леонтьев, Достоевский и др. уже отлично понимали различие между культурой и
цивилизацией. Ошибка Шпенглера заключалась в том, что он придал чисто хронологи­ческий
смысл словам цивилизация и культура и увидел в них смену эпох. Между тем как
всегда будут существовать культура и цивилизация и в известном смысле
цивилизация старее и первичнее культуры, культура образуется позже. Изобретение
тех­нических орудий, самых элементарных орудий примитивными лю­дьми есть
цивилизация, как цивилизация есть всякий социализи­рующий процесс. Латинское
слово цивилизация указывает на социальный характер указываемого этим словом
процесса. Ци­вилизацией нужно обозначать более социально-коллективный про­цесс,
культурой же — процесс более индивидуальный и идущий вглубь. Мы, например,
говорим, что у этого человека есть высокая культура, но не можем сказать, что у
этого человека очень высокая цивилизация. Мы говорим духовная культура, но не
говорим ду­ховная цивилизация. Цивилизация означает большую степень
объективации и социализации, культура же более связана с лич­ностью и духом.
Культура означает обработку материала актом духа, победы формы над материей.
Она более связана с творческим актом человека. Хотя различие тут относительное,
как и все уста­новленные классификацией различия. Эпохой цивилизации по
преимуществу можно назвать такую эпоху, в которой преобладаю­щее значение
получают массы и техника. Это обыкновенно говорят о нашей эпохе. Но и в эпоху цивилизации
существует культура, как и в эпоху культуры существует цивилизация. Техника,
охва­тывающая всю жизнь, действует разрушительно на культуру, обезличивает ее.
Но всегда в такую эпоху есть элементы, которые восстают против победного
шествия технической цивилизации. Та­кова роль романтиков. Существуют гениальные
творцы культуры. Но культурная среда, культурная традиция, культурная атмосфера
также основана на подражательности, как и цивилизация. Очень культурный человек
известного стиля обычно высказывает обо всем мнения подражательные, средние,
групповые, хотя бы эта подражательность сложилась в культурной элите, в очень
подоб­ранной группе. Культурный стиль всегда заключает в себе подра­жательность,
усвоение традиции, он может быть социально ори­гинальным в своем появлении, но
он индивидуально не ориги­нален. Гений никогда не мог вполне вместиться в
культуру и культура всегда стремилась превратить гения из дикого живот­ного в
животное домашнее. Социализации подлежит не только варвар, но и творческий гений.
Творческий акт, в котором есть дикость и варварство, объективируется и
превращается в куль­туру. Культура занимает среднюю зону между природой и техни­кой
и она часто бывает раздавлена между этими двумя силами. Но в мире
объективированном никогда не бывает цельности и гармонии. Существует вечный
конфликт между ценностями культуры и ценностями государства и общества. В
сущности государство и общество всегда стремились к тоталитарности, делали
заказы творцам культуры и требовали от них услуг. Творцы культуры всегда с
трудом защищали свою свободу, но им легче это было делать при меньшей
унификации общества, в об­ществе более дифференцированном. Ценности низшего
порядка, например государство, всегда стремились подчинить и поработить себе
ценности высшего порядка, например ценности духовной жизни, познания,
искусства. М. Шелер пытался установить гра­дации ценностей: ценности
благородства выше, чем ценности приятного, ценности духовные выше ценностей
витальных, ценно­сти святости выше духовных ценностей. Но совершенно несом­ненно,
что ценности святости и ценности духовные имеют гораздо меньше силы, чем
ценности приятного или ценности витальные, которые очень деспотичны. Такова
структура объективированного мира. Очень важно определить соотношение между
аристократи­ческими и демократическими началами в культуре.

Культура основана на аристократическом принципе, на принци­пе
качественного отбора. Творчество культуры во всех сферах стремится к
совершенству, к достижению высшего качества. Так в познании, так в искусстве,
так в выработке душевного благо­родства и культуре человеческих чувств. Истина,
красота, правда, любовь не зависят от количества, это качества.
Аристократический принцип отбора образует культурную элиту, духовную аристокра­тию.
Но культурная элита не может оставаться замкнутой в себе, изолированной,
самоутверждающейся под страхом удаления от истоков жизни, иссякания творчества,
вырождения и умирания. Всякий групповой аристократизм неизбежно вырождается и
иссыхает. Как не может творчество культурных ценностей сразу быть
распространено на бескачественную массу человечества, так­же не может не
происходить процесса демократизации культуры. Истина аристократична в том
смысле, что она есть достижение качества и совершенства в познании, независимо
от количества, от мнения и требования человеческих количеств. Но это совсем не
значит, что истина существует для избранного меньшинства, для аристократической
группы, истина существует для всего челове­чества и все люди призваны быть
приобщенными к ней. Нет ничего противнее гордости и презрительности замкнутой
элиты. Великие гении никогда не были такими. Можно даже сказать, что
образование касты культурно утонченных, усложненных лю­дей, теряющих связь с
широтой и глубиной жизненного процесса, есть ложное образование. Одиночество
почитающих себя принад­лежащими к культурной элите есть ложное одиночество, это
есть все-таки стадное одиночество, хотя бы стадо было малой группой, это не
есть одиночество пророков и гениев. Гений близок к первореальности, к
подлинному существованию, культурная же элита подчинена законам объективации и
социализации. Это в ней выра­батывается культуропоклонство, которое есть одна
из форм идо­лопоклонства и рабства человека. Подлинный духовный аристо­кратизм
связан с сознанием служения, а не с сознанием своей привилегированности.
Подлинный аристократизм есть не что иное, как достижение духовной свободы,
независимости от окружающе­го мира, от человеческого количества, в какой бы
форме оно ни явилось, как слушание внутреннего голоса, голоса Бога и голоса
совести. Аристократизм есть явление личности, не согласной на смешение, на
конформизм, на рабство у бескачественного мира. Но человеческий мир полон не
этого аристократизма, а аристокра­тизма изоляции, замкнутости, гордости,
презрения, высокомерного отношения к стоящим ниже, т. е. ложного
аристократизма, аристократизма кастового, порожденного социальным процессом.
Можно было бы установить различие между ценностями демокра­тическими и
ценностями аристократическими внутри культуры. Так ценности религиозные и
ценности социальные должны быть признаны демократическими, ценности же,
связанные с философи­ей, искусством, мистикой, культурой эмоций, должны быть
призна­ны аристократическими. У Тарда есть интересные мысли о разго­воре как
форме общения. Разговор есть порождение высокой культуры. Можно различать
разговор ритуальный, условный, утилитарный и разговор интеллектуальный,
бесполезный, искрен­ний. Именно второй тип разговора и есть показатель высокой
культуры. Но трагедия культуры в том, что всякая высокая каче­ственная культура
не имеет перед собой перспективы бесконечного развития. Цветение культуры
сменяется упадком. Образование культурной традиции означает высокую культуру,
при этом явля­ются не только творцы культуры, но и культурная среда. Слишком же
затверделые и закрепленные традиции культуры означают ослабление культурного
творчества. Культура всегда кончается декадансом, в этом ее рок. Объективация
творчества означает охлаждение творческого огня. Эгоцентризм и изоляция
культурной элиты, которая делается более потребительской, чем творческой, ведет
к подмене жизни литературой. Образуется искусственная атмосфера литературы, в
которой люди ведут призрачное суще­ствование. Культурные люди становятся рабами
литературы, ра­бами последних слов в искусстве. При этом эстетические суждения
бывают не личными, а элитски-групповыми.

Культура и культурные ценности создаются творческим актом
человека, в этом обнаруживается гениальная природа человека. Огромные дары
вложил человек в культуру. Но тут же обнаружи­вается и трагедия человеческого
творчества. Есть несоответ­ствие между творческим актом, творческим замыслом и
творче­ским продуктом. Творчество есть огонь, культура же есть уже ох­лаждение
огня. Творческий акт есть взлет, победа над тяжестью объективированного мира,
над детерминизмом, продукт творчест­ва в культуре есть уже притяжение вниз,
оседание. Творческий акт, творческий огонь находится в царстве субъективности,
про­дукт же культуры находится в царстве объективности. В культуре происходит
как бы все то же отчуждение, экстериоризация чело­веческой природы. Вот почему
человек попадает в рабство у культурных продуктов и ценностей. Культура сама по
себе не есть преображение жизни и явление нового человека. Оно означает возврат
творчества человека назад, к тому объективированному миру, из которого он хотел
вырваться. Но этот объективирован­ный мир оказывается обогащенным. Впрочем,
творчество великих гениев всегда было прорывом за грани объективированного, де­терминированного
мира, и это отразилось на продуктах их творче­ства. Это тема великой русской
литературы XIX века, которая всегда выходила за грани литературы и искусства.
Это тема всех философов экзистенциального типа, начиная с бл. Августина. Это
тема и вечной распри классицизма и романтизма, которая идет в глубь веков.
Классицизм и есть не что иное, как утверждение возможности достижения
совершенства творческого продукта в объективированном мире при совершенной
экстериоризации этого продукта от самого творца. Классицизм не интересуется
экзистенциальностью творца и не хочет видеть выражений этой экзистенциальности
в творческом продукте. Поэтому классицизм требует конечности в оформлении
продукта творчества, видит в конечном признак совершенства и боится
бесконечности, которая раскрывается в экзистенциальной сфере и не может быть
выра­жена в объективированной сфере как совершенство формы. Чи­стого
классицизма никогда не существовало, величайшие творцы никогда не бывали
чистыми классиками. Можно ли сказать, что греческая трагедия, диалоги Платона,
Данте, Сервантес, Шекспир, Гёте, Лев Толстой и Достоевский, Микеланджело,
Рембрандт, Бетховен принадлежат к чисто классическому типу? Конечно, нет.
Романтизм верит в возможность достижения совершенства твор­ческого продукта в
объективированном мире, он устремлен к бес­конечности и хочет это выразить, он
погружен в мир субъектив­ности и более дорожит самим экзистенциальным
творческим подъемом, творческим вдохновением, чем объективным продуктом.
Чистого романтизма также никогда не существовало, но дух ро­мантизма шире романтической
школы в собственном смысле слова. В романтизме есть много дурного и
бессильного, но вечная правда романтизма — в этой раненности неправдой
объектива­ции, в сознании несоответствия между творческим вдохновением и
творческим продуктом. Необходимо яснее понять, что значит объективация
творчества в ценностях культуры и в каком смысле нужно восставать против нее.
Тут возможно большое недоразуме­ние. Творческий акт есть не только движение
вверх, но и движение к другому, к миру, к людям. Философ не может не выражать
себя в книгах, ученый в опубликованных исследованиях, поэт в сти­хах, музыкант
в симфониях, художник в картинах, социальный реформатор в социальных реформах.
Творческий акт не может быть задушен внутри творца, не находя себе никакого
выхода. Но совершенно неверно отождествлять реализацию творческого акта с
объективацией. Объективированный мир есть лишь состоя­ние мира, в котором
приходится жить творцу. И всякое выражение творческого акта вовне попадает во
власть этого мира. Важно сознать трагическую ситуацию творца и порожденную им
тра­гедию творчества. Борьба против рабства у объективированного мира, против
охлаждения творческого опыта в продуктах творче­ства заключается совсем не в
том, что творец перестает выражать себя и реализовать себя в своих творениях,
это было бы нелепое требование — борьба эта заключается в максимальном прорыве
замкнутого круга объективации через творческий акт, в макси­мальной
экзистенциальности творений творца, во вторжении мак­симальной субъективности в
объективность мира. Смысл твор­чества в упреждении преображений мира, а не
закреплении этого мира в объективном совершенстве. Творчество есть борьба
против объективности мира, борьба против материи и необходимо­сти. Эта борьба
отражается в величайших явлениях культуры. Но культура хочет оставить человека
в этом мире, она прельщает человека своими ценностями и своими достижениями
имманентно­го совершенства. Творческий же огонь, возгоревшийся за фасадом
культуры, был трансцендированием, но трансцендированием пре­сеченным. И вся
проблема в том, как с пути объективации перейти на путь трансцендирования.
Цивилизация и культура творятся человеком и порабощают человека, порабощают
высшим, а не низшим.

Нелепо было бы просто отрицать культуру и особенно призы­вать
к состоянию докультурному, как нелепо просто отрицать общество и историю, но
важно понять противоречия культуры и неизбежность высшего суда над ней, как и
над обществом и исто­рией. Это не аскетическое отношение к культуре и
творчеству, а отношение эсхатологическое, я бы сказал революционно-эсхатоло­гическое.
Но еще в пределах самой культуры возможны творческие прорывы и преображения,
возможна победа музыки, величайшего из искусств, музыки и в мысли и в познании.
Еще в самом обществе возможны прорывы к свободе и любви, еще в мире
объективации возможно трансцендирование, еще в истории возможно вторже­ние
метаистории, еще во времени возможны достижения мгнове­ний вечности. Но в
массовых процессах истории, в остывших и кристаллизованных традициях культуры,
в формировавшихся ор­ганизациях общества побеждает объективация и человек прель­щается
рабством, которого не сознает и которое переживает как сладость. Человек
порабощен нормами наук и искусств. Ака­демизм был орудием этого порабощения.
Это есть систематиче­ское, организованное угашение творческого огня,
требование, чтобы творческая личность была вполне подчинена социальной группе.
Требование «объективности» вовсе не есть требование истины, а социализация,
подчинение среднему человеку, обыденно­сти. Человек порабощен разуму цивилизации.
Но этот разум не есть божественный Логос, это разум средненормального, социали­зированного
сознания, которое приспособляется к среднему духов­ному уровню и к низшей
ступени духовной общности людей. Так подавляется целостная личность и не дается
хода ее сверхрацио­нальным силам. Так же порабощает человека добро цивилиза­ции,
добро, превращенное в закон и социализированное, обслу­живающее социальную
обыденность. Человек попадает в рабство к идеальным культурным ценностям.
Человек превращает в идолы науку, искусства, все качества культуры, и это
делает его рабом. Сиентизм, эстетизм, снобизм культурности — сколько форм чело­веческого
рабства. За идеальными ценностями в свое время стояли пророки и гении,
творческое вдохновение и горение. Но когда пророкам и гениям поставлены
памятники и их именами названы улицы, образуется охлажденная серединная
культура, которая уже не терпит нового пророчества и новой гениальности. Всегда
образуется законничество и фарисейство культуры и всегда неизбежно восстание профетического
духа. Культура — великое благо, путь человека, и нельзя позволять варварам ее
отрицать. Но над культурой неизбежен высший суд, есть апокалипсис культуры.
Культура, как и вся земля, должна быть преображена в новую жизнь, она не может
бесконечно длиться в своей середин-ности, в своей законнической охлажденности.
Об этом будет речь в последней главе. Есть ложь, к которой принуждает ци­вилизация
и культура. Пулен верно говорит, что эта ложь есть систематизированный,
прикровенный раздор. На поверхности же царит единство. Лжи необходимо
противопоставлять правду, хотя бы эта правда казалась опасной и разрушительной.
Правда всегда опасна. Ложь накопляется потому, что цели подмениваются
средствами. И так давно средства превратились в цель, что до целей уже
добраться невозможно. Цивилизация возникла как средство, но была превращена в
цель, деспотически управляющую человеком. Культура со всеми своими ценностями
есть средство для духовной жизни, для духовного восхождения человека, но она
превратилась в самоцель, подавляющую творческую свободу человека. Это есть
неотвратимый результат объективации, кото­рая всегда разрывает средства и цели.
Актуализм цивилизации требует от человека всевозрастающей активности, но этим
требованием он порабощает человека, превращая его в механизм. Человек делается
средством нечеловеческого актуального процес­са, технического и
индустриального. Результат этого актуализма совсем не для человека, человек для
этого результата. Духовная реакция против этого актуализма есть требование права
на созер­цание. Созерцание есть передышка, обретение мгновения, в кото­ром
человек выходит из порабощенности потоком времени. В ста­рой культуре
бескорыстное созерцание играло огромную роль. Но исключительная культура
созерцания может быть пассивностью человека, отрицанием активной роли в мире.
Поэтому необходимо соединение созерцания и активности. Самое же главное, что
чело­век и в отношении к культуре и в отношении к технике должен быть
господином, а не рабом. Когда же провозглашается прин­цип силы и сила ставится
выше правды и выше ценности, то это означает конец и смерть цивилизации. И
тогда нужно ждать новых могущественных верований, захватывающих человека, и но­вого
духовного подъема, который победит грубую силу.

Бердяев Н. О рабстве и свободе чело­века. Париж, 1939. С.
103—110

Человек есть историческое существо, он призван реализо­вать
себя в истории, история — его судьба. Он не только принуж­ден жить в истории,
но и творить в истории. В истории объекти­вирует человек свое творчество. Дух в
истории есть объективный дух. Но именно потому, что в истории объективируются
результа­ты творческих актов человека, в ней никогда не достигается то, чего
хотел бы человек в своих замыслах. История в своей объек­тивации совершенно
равнодушна к человеческой личности, она еще более жестока к ней, чем природа, и
она никогда не признает человеческой личности верховной ценностью, ибо такое
признание означало бы срыв и конец истории. И вместе с тем человек не может
отказаться от истории, не обеднев и не урезав себя, она есть его путь и судьба.
Но человек не должен никогда идолопоклонствовать перед историей и историческую
необходимость считать источником своих оценок. Человек призван творить куль­туру,
культура также есть его путь и судьба, он реализует себя через культуру.
Обреченный на историческое существование, он тем самым обречен на созидание
культуры. Человек — существо творческое, творит ценности культуры. Культура
поднимает чело­века из варварского состояния. Но в культуре объективируется
человеческое творчество. Культура может быть определена как объективация
человеческого творчества. Классическая куль­тура есть совершенная объективация.
Дух в культуре, религии, морали, науке, искусстве, праве есть объективный дух.
В объекти­вации культуры охлаждается огонь творчества, творческий взлет вверх
протягивается вниз, подчиняется закону. И не наступает преображения мира.
Объективированная культура со своими вы­сокими ценностями так же равнодушна и
жестока к человеческой личности, так же невнимательна к внутреннему существованию,
как и история, как и весь объективированный мир. И потому для культуры наступит
страшный суд, не внешний, а внутрен­ний, совершаемый ее творцами.
Идолопоклонство перед куль­турой так же недопустимо, как ее варварское
отрицание. Необ­ходимо принять и изжить этот трагический конфликт, эту нераз­решимую
в нашем мире антиномию. Нужно принять историю, принять культуру, принять и этот
ужасный, мучительный, падший мир. Но не объективации принадлежит последнее
слово, последнее слово звучит из иного порядка бытия. И мир объективный
угаснет, угаснет в вечности, в вечности, обогащенной пережитой трагедией.

Бердяев Н. И мир объектов. Опыт философии одиночества и
общения. Па­риж, С. 184—186

.

Назад

НЕТ КОММЕНТАРИЕВ

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ