О. ШПЕНГЛЕР :: vuzlib.su

О. ШПЕНГЛЕР :: vuzlib.su

14
0

ТЕКСТЫ КНИГ ПРИНАДЛЕЖАТ ИХ АВТОРАМ И РАЗМЕЩЕНЫ ДЛЯ ОЗНАКОМЛЕНИЯ


О. ШПЕНГЛЕР

.

О. ШПЕНГЛЕР

В пласте горной породы заключены кристаллы определенного
минерала. Возникают трещины и разломы; вода просачивается во­внутрь и вымывает
с течением времени кристаллы, так что остают­ся лишь пустоты, сохраняющие их
форму. Позднее в игру вступают вулканические явления, взрывающие породу;
расплавленные мас­сы пробиваются вовнутрь, застывают и в свою очередь кристалли­зуются.
Но им уже не дано образовать свою собственную фор­му — они должны заполнить
наличную; так возникают поддельные формы, кристаллы, внутренняя структура
которых противоречит их внешнему строению, один вид минерала с внешними чертами
другого. Минералоги именуют это псевдоморфозой.

Исторические псевдоморфозы — так называю я случаи, когда
чужая старая культура так властно тяготеет над страной, что мо­лодая и родная
для этой страны культура не обретает свободного дыхания и не только не в силах
создать чистые и собственные фор­мы выражения, но даже не осознает
по-настоящему себя самое. Все вышедшее из глубин изначальной душевности
изливается в пустые формы чуждой жизни; юные чувства застывают в старческие про­изведения,
и вместо свободного развертывания собственных твор­ческих сил только ненависть
к чужому насилию вырастает до гигантского размаха.

…Псевдоморфоза лежит сегодня перед нашими глазами: пет­ровская
Россия. Русская героическая сага былинного типа дости­гает своей вершины в
киевском круге сказаний о князе Владимире с его рыцарями Круглого Стола и о
народном богатыре Илье Му-ромце16. Все неизмеримое различие между русской и
фаустовской душой уже отделяет эти былины от «современных» им сказаний времен
переселения народов об Артуре, об Эманарихе и Нибелунгах в форме поэм о
Гильдебранде и о Вальтари. Русская эпоха Меровингов начинается со свержения
татарского владычества и длится через времена последних Рюриковичей и первых
Романовых до Петра Великого. Я рекомендую любому прочесть франкскую историю
Григория Турского (до 591) и параллельно соответствую­щие разделы у
старомодного Карамзина, в первую очередь каса­тельно Ивана Грозного, Бориса
Годунова и Шуйского. Большего сходства невозможно вообразить. За этой
московской эпохой великих боярских родов и патриархов следует с основанием Пе­тербурга
(1703) псевдоморфоза, которая принудила примитивную русскую душу выражать себя
сначала в чуждых формах позднего барокко, затем в формах Просвещения и позднее
в формах XIX в. Петр Великий стал для русской сущности роковой фигурой…

За пожаром Москвы, грандиозным символическим деянием мо­лодого
народа, в котором сказалась достойная Маккавеев17 нена­висть ко всему чужому и
иноверному, последовали въезд Алек­сандра I в Париж, Священный союз и участие в
концерте западных великих держав. Народ, назначением которого было — в течение
поколений жить вне истории, был искусственно принужден к неподлинной истории,
дух которой для исконной русской сущности был просто-напросто непонятен. В
лишенной городов стране с ее старинным крестьянством распространялись, как
опухоли, города чужого стиля. Они были фальшивыми, неестественными, неправдо­подобными
до глубины своей сути. «Петербург — это самый абс­трактный и искусственный
город, который только существует на свете»,— замечает Достоевский. Хотя он сам
родился в этом горо­де, у него было чувство, что в одно прекрасное утро
Петербург рас­тает вместе с рассветными туманами. Такой же привиденческий и
неправдоподобный облик имели роскошные эллинистические горо­да, рассеянные по
арамейским полям. Так их видел Иисус в своей Галилее. Так должен был
чувствовать апостол Петр, когда он уви­дел императорский Рим.

Москва—святая, Петербург—Сатана; Петр Великий пред­стает в
распространенной народной легенде как Антихрист… Все, что возникает,
неистинно и нечисто; это изнеженное общество, пронизанные интеллектом
искусства, социальные сословия, чуждое государство с его цивилизованной
дипломатией, судебные приго­воры и административные распоряжения. Нельзя
вообразить себе большей противоположности, нежели между русским и западным,
иудейско-христианским — и позднеантичным видами нигилизма:

между ненавистью к чужому, отравляющей еще нерожденную
культуру в материнском лоне ее родины, и отвращением к собст­венной культуре,
вершины которой вконец приелись. Глубочайшее религиозное мировосприятие,
неожиданные озарения, дрожь ро­бости перед грядущим сознанием, метафизические
грезы и порывы стоят в начале истории, доходящая до боли интеллектуальная яс­ность
— в конце истории… «Нынче все размышляют на улицах и площадях о вере»,— так
говорится у Достоевского… Молодые лю­ди довоенной России, грязные, бледные,
возбужденные и постоянно занятые метафизикой, все созерцающие глазами веры,
хотя бы речь, по видимости, шла об избирательном праве, о химии или о женском
образовании,— ведь это же иудеи и ранние христиане эллинистических больших
городов, которых римлянин рассматри­вал с такой насмешкой, с отвращением и с
тайным страхом.

Шпенглер О. Закат Европы. Т. 2 // Судьба искусства и
культуры в западно­европейской мысли XX в. М., 1979. С. 34—35, 39—42

.

Назад

НЕТ КОММЕНТАРИЕВ

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ