I. ПРЕДМЕТНОСТЬ СОЦИАЛЬНОГО. ПРОБЛЕМА СУБСТАНЦИАЛЬНЫХ РЕДУКЦИЙ :: vuzlib.su

I. ПРЕДМЕТНОСТЬ СОЦИАЛЬНОГО. ПРОБЛЕМА СУБСТАНЦИАЛЬНЫХ РЕДУКЦИЙ :: vuzlib.su

3
0

ТЕКСТЫ КНИГ ПРИНАДЛЕЖАТ ИХ АВТОРАМ И РАЗМЕЩЕНЫ ДЛЯ ОЗНАКОМЛЕНИЯ


I. ПРЕДМЕТНОСТЬ СОЦИАЛЬНОГО. ПРОБЛЕМА СУБСТАНЦИАЛЬНЫХ РЕДУКЦИЙ

.

I. ПРЕДМЕТНОСТЬ СОЦИАЛЬНОГО. ПРОБЛЕМА СУБСТАНЦИАЛЬНЫХ
РЕДУКЦИЙ

Из сказанного выше нетрудно заключить, что термин «деятель­ность»,
который обозначает самозарождающееся и саморазвивающееся качество социального,
субстанцию общественной жизни, оказывается наиболее широким понятием социальной
философии, исходным по отношению ко всем другим ее категориям, включая сюда
ключевые понятия — «социум», «общество», «история».

Однако нередко этот термин используют в еще более широком
значении, распространяя его не только на социальные, но и на сугубо природные
процессы, говоря, например, о вулканической деятельно­сти, инстинктивной
деятельности насекомых и т.п. В этом случае деятельность отождествляют со
способностью действовать, т.е. затра­чивать энергию, производить определенные
изменения в мире, что свойственно, естественно, не только людям.

Мы полагаем, что во избежание ненужной биологизации социаль­ных
процессов 14 или социализации природных целесообразно говорить о деятельности
лишь применительно к человеку и человеческим кол­лективам. рассматривая ее как
специфический способ их существова­ния в мире, отличный от способа
существования органической и неорганической природы.

Что же такое деятельность? Стремясь определить это понятие,
мы Должны помнить о том, что речь идет о субстанциальной категории
обществознания, на которую распространяется общее правило обра­зования любых
субстанциальных понятий.

Суть его состоит в следующем. Субстанция, как мы видели
выше, является исходным основанием определения собственных модусов и атрибутов.
Однако это правило не допускает инверсии, не действует в обратном порядке, что
означает полную невозможность определения субстанции «изнутри», через
свойственные ей формообразования.

Собственно говоря, это правило распространяется не только на
субстанциональные, но и на функциональные системы, имеющие внешнюю, а не
внутреннюю определенность качества.

Чтобы убедиться в этом, достаточно заглянуть в толковый
словарь русского языка и посмотреть, как определяется в нем любой из
функциональных объектов — к примеру, дом, служащий человеку местом проживания.
Мы быстро убедимся, что в определении дома ничего не говорится об образующих
его компонентах — стенах, фун­даменте или крыше. Напротив, понятие крыши
определяется через понятие дома, как «верхняя часть, покрывающая его», но не
наоборот.

Что же касается дома как целого, то он определяется как
«жилое здание», «жилище», т.е. предмет, способный удовлетворять некоторые
потребности строящих его людей. Это значит, что функциональный объект
характеризуется не через совокупность своих собственных имманентных
определений, а через внешнюю, предписанную извне роль в интегральной системе
человеческой жизнедеятельности.

Субстанциальные системы, как мы могли видеть выше, не могут
быть определены функционально, так как не имеют внешней.«служеб­ной»
определенности. Однако присущий им способ существования в среде также
определяется извне, путем соотнесения с внешними реалиями, подведения под более
широкие, родовые для данной суб­станции определения.

Естественным исключением из этого правила является лишь цело­стный
мир, не имеющий и не могущий иметь внешних условий существования. Стремясь
установить его субстанциальность, филосо­фия вынуждена использовать систему так
называемых парных понятий, которые устанавливаются не путем сведения частного к
общему, а друг через друга. Так, философы, считающие субстанцией мира саморазви­вающуюся
материю, вынуждены определять ее путем формально-ло­гического
противопоставления собственному атрибуту, в роли которого выступает сознание.
Аналогичным образом субстанциальность созна­ния устанавливается путем
противопоставления своему собственному инобытию — «косной и неодушевленной»
материи (третий вариант решения связан с попыткой соорудить некоторое
интегральное поня­тие, снимающее в себе оппозицию той же материи и того же
сознания, — к примеру, понятие «жизнь», которое уже не поддается дискурсив­ным
определениям и должно постигаться, как полагал А. Бергсон, интуитивно).

Что же касается отдельных «царств бытия» — неорганической,
органической и «надорганической» реальности, то их субстанциаль­ность, по
нашему убеждению, может быть и должна быть определена путем подведения под
родовые реалии мира.

Мы имеем в виду, прежде всего, понятие «движение»,
характеризу­ющее всеобщий способ процессуального бытия мира безотносительно к
природе движущегося субстрата, его материальной или духовной определенности.
Физико-химические взаимодействия, жизнь и дея­тельность оказываются при таком
подходе видовыми характеристиками движения, взаимные различия которых выступают
как условие их качественной спецификации.

Сказанное означает, что понятие «деятельность» может быть
опре­делено социальной философией лишь путем сопоставления с универ­сальными
свойствами движения вообще, присущими миру как целому, и противопоставления
специфически социального способа воссозда­ния системной целостности, способу,
который присущ субстанциаль­ным системам физического и органического типа.

Путь имманентной спецификации деятельности через ее собствен­ные
модусы — к примеру, ее понимание как «субъект-объектного опосредования»,
«процессуализации общественных отношений» и пр. —ведет в тупик, так как сами
понятия «субъект», «объект», «обще­ственные отношения» и пр. могут быть
определены исключительно через субстанцию деятельности и никак иначе15.

Это не означает, конечно, что мы свободны от необходимости
изучать внутреннее строение деятельности, ее функциональную и динамическую
организацию. Очевидно, что всякое, сколь-нибудь глу­бокое понимание
деятельности возможно лишь на основе знания законов ее субъект-объектной
организации, о которых речь пойдет ниже. Мы же говорим пока о формальном
определении деятельности, в котором не может быть указаний на имманентные ей
организацион­ные моменты16.

Итак, мы понимаем деятельность, как форму бытия в мире,
разно­видность движения, отличную, как от физико-химических взаимодей­ствий,
субстанцией которых является преобразование вещества и энергии, так и от
органической жизни, представляющей собой инфор­мационно направленную адаптивную
активность биологических сис­тем. Что же отличает человеческую деятельность и
основанный на ней социум от этих форм движения, образующих миры неорганической
и органической природы?

Отвечая на этот вопрос, мы должны начать не с различия, а со
сходств, существующих между деятельностью и природными процес­сами, из которых
она постепенно развилась 17.

Казалось бы, что общего мы можем найти между сложнейшими
формами человеческой деятельности и куда более простыми формами физического
взаимодействия в мире? Однако сходства между ними не замедлят проявить себя при
внимательном рассмотрении.

Сравним, к примеру, деятельность лесоруба с порывом ветра,
ломающим деревья. Различие между осмысленным поведением чело­века, выборочно
заготавливающего древесину, и стихийной силой природы, крушащей все подряд, не
вызывает сомнений. Однако столь же очевидно, что это различие не является
абсолютным.

В самом деле, нельзя видеть, что интересующие нас процессы
при всем различии их причин и механизмов имеют одинаковый результат, который
состоит в том, что деревья падают в обоих случаях. Это происходит потому, что и
ветер, и человек проделывают определенную «работу», которая может быть выражена
в одинаковых единицах СИ, известных нам из школьного курса физики.

Отсюда следует, что деятельность лесоруба сохраняет в себе
при­знаки; свойственные физическим процессам нашего мира, т.е. пред­ставляет
собой некоторое преобразование вещества и энергии, которое вполне может быть
зарегистрировано и измерено соответствующими приборами.

Обобщая сказанное, мы можем утверждать, что подобное физиче­ское
преобразование реальности является необходимым условием лю­бой  полноценной
человеческой  деятельности,   изучаемой общественными науками.

Это обстоятельство, как мы увидим ниже, ничуть не
противоречит целенаправленности человеческих усилий, направляемых сознанием,
имеющим вполне деятельный и в то же время нематериальный, идеальный в своей
сущности характер.

Конечно, нам могут сказать, что неподвижно сидящий человек,
изображенный Роденом в скульптуре «Мыслитель», не бездействует — он мыслит,
т.е. занят деятельностью, характер и интенсивность которой не могут быть
измерены ни в каких килограммометрах, лошадиных силах и прочих физических
единицах.

Ошибочно, однако, думать, что мы столкнулись с примером чело­веческой
деятельности, результат которой не связан непосредственно с преобразованием
вещества и энергии. И вовсе не только потому, что любой акт мышления, как
известно, связан с функционированием коры головного мозга, которое имеет вполне
определенное энергети­ческое содержание и может быть зарегистрировано
приборами.

Дело, как мы увидим ниже, конечно же, не только и не столько
в этом. В действительности социальная философия исходит из того, что мышление,
внимание и прочие «умственные» операции, осуществля­емые «внутри» черепной
коробки человека, не могут быть рассмотрены как акты полноценной законченной
деятельности. В отличие от логи­ков, психологов и других специалистов по
«чистому» сознанию, мы считаем, что оно деятельно, но такая деятельность
представляет собой в действительности лишь необходимый этап или фазу
человеческой действительности, которую (в случае с практической активностью)
можно именовать фазой целепостановки. Вполне законченной мы можем считать лишь
такую деятельность, в которой целепостановка переходит в фазу целереализации,
т.е. задуманное человеком воплоща­ется в реальном мире с помощью тех или иных
предметно-энергети­ческих средств.

С этой точки зрения деятельность лесоруба или поэта имеет
место лишь тогда, когда намерение срубить дерево и предварительный расчет
действий воплощается в жизнь с помощью реального топора, а красивая строфа
записывается на бумаге или проговаривается перед аудиторией. В противном случае
речь идет не о деятельности как таковой, а о целях, замыслах и результатах, не
имеющих прямого социокультурного зна­чения и, следовательно, никак не
фиксируемых социальной теорией.

Это не означает, конечно, что социальная философия не
изучает сознание как таковое. На самом деле, особые разделы философии и
социологии анализируют символические программы поведения, сис­темная совокупность
которых образует присущую обществу культуру. Однако и в этом случае даже самый
«идеалистически» ориентирован­ный теоретик относится к сознанию не как к
самостоятельной «мыс-ледеятельности», но как к значимому фактору, моменту
реальной социальной деятельности, отнюдь не совпадающему с ней в своем объеме
(как это делает, к примеру, Питирим Сорокин, рассматриваю­щий идеальную
информационную активность как фазу логического синтеза, предполагающую
дальнейшую объективацию целевых про­грамм с помощью необходимых «материальных
проводников» челове­ческой деятельности). Практическим следствием такого
подхода можно считать позицию юристов, которые принимают во внимание умысел
преступления, но считают таковым не сам умысел, а конкретную деятельность по
планированию и совершению преступных действий.

Итак, реальная человеческая деятельность всегда представляет
собой определенный физический процесс, совершающийся в полном соответствии с
законами природы, в том числе и с законом сохранения энергии. Это касается и
самого процесса деятельности, и вовлеченных в него субъект-объектных
компонентов — предметов, используемых людьми, и самих людей. Мы отмечали уже,
что скульптура Венеры Милосской, опоэтизированная людьми, представляет собой
обычное физическое тело — кусок мрамора со стандартными для этого мине­рала
физико-химическими свойствами. Но то же самое касается и ее создателя, гений
которого не мешал ему обладать «бренным телом» — весом, протяженностью и прочей
субстратной определенностью. Увы, реальность, общественной жизни такова, что
даже самый выдающийся человек, ненароком выпавший из окна, падает вниз в полном
соответствии с законами Ньютона, безразличными к человеческой субъектив­ности.

Подводя итоги сказанному, мы можем считать, что первым свой­ством
человеческой деятельности, которое фиксируется при самом поверхностном взгляде
на нее, является свойство предметности, род­нящее деятельность с любыми иными
процессами, которые развора­чиваются в реальном пространственно-временном
континууме, имеют вполне определенное субстратное наполнение, подчиняются
закону сохранения энергии и прочим законам физической реальности.

Но означает ли это, что деятельность людей без всякого
«остатка» сводится к физическим процессам и может быть объяснена законами
неживой природы? Нужно сказать, что в истории социальной мысли существовали и
до сих пор существуют направления, дающие положи­тельный ответ на этот вопрос,
занимающие позицию социально-фи­лософского редукционизма, который убежден в
сводимости общест­венных процессов к их природной «первооснове».

Так, сторонники «физикализма» в социологии издавна пытались
превратить ее в «социальную физику», встроив в систему физического знания едва
ли не в ряду с механикой, оптикой, акустикой и другими его разделами. Они
полагали, что мы в состоянии исчерпывающе объяснить интервенцию Наполеона в
Россию или распад империи Габсбургов действием физических законов притяжения и
отталкива­ния, инерции, перехода потенциальной энергии в кинетическую и т.д. и
т.п.

Современные разновидности физикализма широко используют
достижения термодинамики, квантовой механики в сочетании с иде­ями синергетики
— науки об открытых самоогранизующихся системах «потокового» типа. Нужно
сказать, что сопоставление общества с подобными физическими объектами весьма
полезно для обществозна-ния, дает ему важную информацию об изначальных
свойствах самоор­ганизующихся систем, способных «дрейфовать» в диапазоне между
«порядком» и «хаосом». Но это не значит, что физикалистские модели могут
служить самодостаточньм основанием для полноценных объяс­нений функционирования
и динамики социокультурных систем.

Именно к такому выводу склоняются сторонники редукционизма,
игнорирующие субстанциональную автономию социума, рассматрива­ющие законы
общественной жизни как «несущественную флуктуацию» механизмов физической
самоорганизации, связанных с «бифуркацией диссипативньк систем» и т.д. и т.п.
Целеполагание социальной дея­тельности, феномен свободной человеческой воли и
прочие «нефизи­ческие» факторы рассматриваются при этом как «экзотические подробности»,
имеющие значение в пределах межличностных взаимо­действий (типа выбора
невесты), но теряющие свою силу применительно к долгосрочным тенденциям
развития глобальных социальных систем.

Ниже мы постараемся показать всю бесперспективность подобных
физикалистских интервенций в область социального познания, кото­рые по своей
сути вполне подобны попыткам советского «диамата» редуцировать законы
биологической наследственности к «трем законам диалектики». Не ставя знака
равенства между философскими спеку­ляциями и точной наукой, понимая всю
пропасть, отделяющую сто­ронников Лысенко и Презента от последователей Ильи
Пригожина, мы полагаем, что в обоих случаях речь идет о попытке зачеркнуть
автономию субстанциальных систем, сведя их качественную обособ­ленность к
абстрактным инвариантам мира или к всеобщим свойствам физической реальности
(попадающим вместе с физическим субстратом во все другие более сложные формы
организации).

Увы, к несчастью всех редукционистов, особенное в мире,
несмотря на «кровное родство» со всеобщим, упорно претендует на качественную
автономию и собственные законы, не желая быть просто иллюстрацией к общим
случаям.

Таково убеждение подавляющего большинства обществоведов,
отстаивающих субстанциальность социального и считающих недопу­стимым его
редукцию к физическим взаимодействиям. В действитель­ности не только социум, но
и куда более простая органическая жизнь в самых элементарных своих проявлениях
качественно отлична от физической реальности, включает в себя преобразования
вещества и энергии, но не сводится к ним.

В самом деле, вернемся к нашему примеру с ветром, сломавшим
дерево, и сравним этот физический процесс не с деятельностью лесоруба, а с
поведением бобров, также способных валить подгрызан-ные ими деревья.

Конечно, и в этом случае мы столкнемся с универсальным
явлением «снятия», о котором неоднократно упоминалось выше. Нетрудно будет
убедиться, что поведение бобров обладает всеми свойствами физиче­ского
процесса, связано с затратой энергии, немалой «работой», про­делываемой животными.
Но ясно также, что это физическое воз­действие на среду, ничуть не
противоречащее законам механики, уже не может быть объяснено лишь ими.

В самом деле, мы не можем игнорировать тот факт, что в
отличие от ветра, ломающего или пытающегося сломать все на своем пути, животным
далеко не безразличны объекты, на которые направлены их мускульные усилия.
Таковыми и становятся не камни, а деревья, причем не всякие деревья, а только
те из них, которые не превышают одного метра в диаметре и т.д.

Все это означает, что нам придется объяснить не только
«энерге­тику» процесса, но и его сугубо избирательный характер, способность
системы осуществлять адресный «выброс» физической активности, ее локализацию в
«данном месте и в данное время».

Объяснение такой способности требует выхода за рамки физиче­ских
моделей взаимодействия и обращения к законам иной формы движения, которую
многие философы называют активностью. Рас­смотрим кратко свойства подобной
активности живых систем, чтобы установить ее соотношение с деятельностью человека.

.

Назад

ПОДЕЛИТЬСЯ
Предыдущая статьяТуризм сегодня
Следующая статьяПередмова

НЕТ КОММЕНТАРИЕВ

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ