5. ОРУДИЙНАЯ СПЕЦИФИКА ДЕЯТЕЛЬНОСТИ :: vuzlib.su

5. ОРУДИЙНАЯ СПЕЦИФИКА ДЕЯТЕЛЬНОСТИ :: vuzlib.su

47
0

ТЕКСТЫ КНИГ ПРИНАДЛЕЖАТ ИХ АВТОРАМ И РАЗМЕЩЕНЫ ДЛЯ ОЗНАКОМЛЕНИЯ


5. ОРУДИЙНАЯ СПЕЦИФИКА ДЕЯТЕЛЬНОСТИ

.

5. ОРУДИЙНАЯ СПЕЦИФИКА ДЕЯТЕЛЬНОСТИ

Считая сознание свойством, несомненно отличающим деятель­ность
людей от физических и биологических процессов, эти ученые в то же время
отказываются рассматривать его как единственный, ис­ходный и определяющий ее
признак. В качестве такового предлагают другое свойство, также выделяющее
деятельность из природных про­цессов, которое связано, однако, уже не с
информационными меха­низмами адаптации, а с ее «операциональной» стороной, а
именно с орудийностъю человеческого труда.

Уже отмечалось, что активная адаптация к среде путем
предметного переустройства последней не является монопольным достоянием че­ловека,
— оно присуще и животным, для которых совместный «труд» является постоянным
образом жизни.

Однако среди всех прочих «тружеников» лишь люди способны
опосредовать свое воздействие на среду специально созданными сред­ствами труда,
отличными от органов тела, данных им природой. Лишь человек способен
«отвлекаться» на создание искусственных объектов, которые нужны не сами по
себе. а лишь как средства многократного усиления его мускульных (а позднее и
умственных) возможностей.

Подчеркнем особо, что орудийность как признак трудовой актив­ности
не сводится к использованию готовых, «подобранных на земле» орудии труда, а
означает их систематическое изготовление и хранение, предполагающее
многократное использование. Эта оговорка необхо­дима для того, чтобы отличить
орудийную деятельность человека от «праорудийной активности» приматов, которая
имеет спорадический характер и не предполагает регулярного специализированного
«произ­водства орудий производства» (если использовать уместную в этой связи
терминологию Маркса) и тем более их сохранения для исполь­зования в аналогичных
ситуациях.

Очевидно, что именно эти орудия придают деятельности
человека присущий ей масштаб, определяют отличие между гигантскими пло­тинами
гидроэлектростанций и запрудами бобров, использующих не экскаваторы и
бульдозеры, а лишь собственные челюсти и лапы. Бесспорно, что без искусственных
средств труда человек не сумел бы возвыситься над природой, — лишь они
позволили ему компенсиро­вать свою природную недостаточность, став в итоге
более сильным, чем слон. более быстрым, чем гепард, более опасным, чем тигр.

Но означает ли это, что признак орудийности следует выделять
особо и противопоставлять признаку целенаправленности как «по­длинное» основан
не социума, специфицирующее общественную жизнь людей?

Казалось бы, такая постановка вопроса априори бессмысленна.
Здравый смысл подсказывает нам, что способность создавать искусст­венные
средства труда не может быть противопоставлена целенаправ­ленности
человеческого поведения, поскольку является ее прямым следствием. Ни
бульдозеры, ни экскаваторы не падают на людей «с неба» — они представляют собой
плод длительных интеллектуальных усилий человека, изобретающего технические
конструкции «из собст­венной головы», предпосылая готовой вещи ее идеальную
модель, тщательно продуманную технологическую схему.

Однако это обстоятельство ничуть не мешает сторонникам
«орудийности» отстаивать ее первичность перед целенаправленностью.
Противопоставляя одно специфицирующее свойство деятельности другому, сторонники
подобного подхода ссылаются на то, что в процессе антропосоциогенеза
способность создавать средства труда возникла у человека раньше, чем появилось
сознание, присущее виду Homo Sapiens.

Конечно, самые дальние родственники человека, происшедшие,
по утверждению антропологов, 5—6 миллионов лет тому назад от миоце­новых
антропоидов, еще не обладали орудийной активностью. Эти существа, именуемые
австралопитеками, регулярно использовали пал­ки и камни как средства нападения
и защиты, однако они не умели создавать искусственных орудий труда и, видимо,
вовсе не занимались им (если понимать труд как предметное переустройство среды
и не включать в него охоту и последующую утилизацию ее продуктов — снятие шкур
и разделку мяса, которые также осуществлялись с по­мощью подручных средств).

Однако более позднее существо, именуемое «Homo Habilis» («че­ловек
умелый»), уже развернуло (2—2,5 млн. лет тому назад) активную «индустрию»
орудий, изготовляя средства труда простейшими из воз­можных
способов—разбиванием, а затем раскалыванием камней с последующим отбором
подходящих для использования обломков. При этом ископаемые останки «хабилисов»
свидетельствуют об отсутствии или неразвитости тех участков головного мозга,
которые отвечают за «вторую сигнальную систему», т. е. за способность к
вербальному мышлению и основанной на нем целенаправленности повеления. У
большинства антропологов нет сомнений в том, что орудийная актив­ность в данном
случае осуществлялась на основе условно-рефлектор­ной регуляции, представляя
собой сложную форму «орудийного рефлекса» отсутствующего у современных
животных.

Исходя из этих фактов, сторонники рассматриваемой точки
зрения считают целенаправленное поведение не общим свойством «рода че­ловек»,
но всего лишь частным признаком, позволяющим отличить уже ставшего Homo Sapiens
от его «менее умного» предшественника-«хабилиса», которого тем не менее относят
к роду Homo, т. е. считают человеком, а не животным, благодаря родовой,
присущей всем «раз­новидностям» человека способности создавать орудия труда
(хотя некоторые ученые все же пытаются подкрепить этот вывод ссылками на
начатки сознания, будто бы свойственные «хабилисам»).

Однако является ли этот признак самодостаточным основанием
социальности? Можно ли согласиться с точкой зрения, считающей возможным
именовать людьми (пусть только формирующимися, а не «готовыми»)
«орудодеятельностные» существа, не наделенные хотя бы азами символического
поведения?

Едва ли такой подход может быть оправданным. Не отрицая
генетической связи между «человеком умелым» и «насюящими» людь­ми, следует все
же согласиться с учеными, которые считают «хабилисов» сугубо животными предками
человека, еще не вступившими в субстанциальный ареал формирующейся социальности
28.

Конечно, можно согласиться с тем, что именно в процессе
создания и использования орудий труда, как полагает большинство антрополо­гов,
возникли реальные стимулы к развитию информационных меха­низмов поведения, в
результате чего труд потерял инстинктивную и приобрел целенаправленную форму.
Именно орудийный способ адап­тации, считают ученые, резко усложнил отношения
предлюдей со средой существования, провоцируя возникновение все большего числа
нестандартных ситуаций, в которых волей-неволей приходится «шеве­лить мозгами»,
способствуя их постепенному и неуклонному развитию 29.

Однако, будучи необходимым условием и возможной причиной
генезиса социальности, орудийность не представляет собой ее самодо­статочного
основания. В данном случае мы сталкиваемся с прекрасно известной философам
ситуацией несовпадения исторического и логи­ческого в сущностных
характеристиках объекта, «обусловленного тем, что далеко не все явления,
выступающие в качестве факторов генезиса системы, входят в необходимые условия
ее воспроизводства и разви­тия»30.

Конечно, нельзя сказать, что орудийная активность,
подготовив­шая возникновение человеческой деятельности, «умирает в ней», пе­рестает
быть специфицирующим признаком порожденного ею качества, внутренним фактором
его самовоспроизводства. Ясно лишь, что в этой роли выступает не «орудийность
вообще», а альтернативная ее рефлекторным формам целенаправленная орудийность,
преобразо­ванная человеческим сознанием (точно так же, как специфицирующим
признаком современной рыночной экономики являются не товар и деньги «вообще»,
существовавшие задолго до капиталистической ор­ганизации общества и
подготовившие его возникновение, а их каче­ственно превращенные «самозамкнутые»
стоимостные формы, ставшие внутренним фактором развития капитализма «на
собственной основе», отличным от «одноименных» внешних причин его генезиса).

Повторим еще раз; собственно человеческой орудийная
активность становится лишь тогда, когда обретает осознанный, целенаправленный
характер. Сказанное касается как ставшего человеческого общества, так и
собственных фаз его генезиса — т. е. этапов развития, на которых еще нет вполне
«готового» человека, но есть «человек формирующий­ся», находящийся в стадии
становления, уже выходящий в своих главных жизненных проявлениях за рамки
биологических законов существования.

Таковы, по мнению большинства антропологов, уже
питекантропы, открывшие эру формирующегося человека, которая заканчивается
морфологически отличными от современных людей неандертальцами, в объединениях
которых, однако, уже существовал высокий уровень солидарности, делавший
возможным выживание инвалидов, имелись ритуалы захоронения покойников и многие
другие признаки, входящие в необходимый минимум социальности (характеризующие
уже не деятельность как процесс, а организационные формы ее осуществле­ния, т.
е. собственно общество с особым типом отношений, отличаю­щих его от сообществ
животных, —об этом ниже).

Итак, характеризуя специфику человеческой деятельности мы мо­жем
подчеркнуть неразрывную связь двух классификационных при­знаков человеческой
деятельности — сознания, выступающего как высшая форма информационной
ориентации вереде, и «орудийного» труда, представляющего собой высшую форму
адаптационного отно­шения к ней. Однако, именно сознание является, по нашему
убежде­нию, «признаком номер один», позволяющим понять подлинную специфику
деятельности, в том числе и присущую ей орудийность в ее отличии от орудийного
рефлекса животных предков человека.

Очевидно, что успехи человеческого рода, «возвысившегося»
над природным царством, обретшим субстанциально иные законы суще­ствования в
мире, есть результат не орудийности как таковой, а только «умной» орудийности,
направляемой и регулируемой сознанием. Мышление, обретенное человеком,
позволило ему окончательно пре­одолеть законы биологической адаптации, заменив
морфологическую перестройку организма (свойственную не только животным, но и
его «орудодеятельностным» предкам), безграничным совершенствованием средств
труда. Не «орудийность вообще», а целенаправленный орудий­ный прогресс, ставший
следствием сил человеческого ума. освободил людей от рабской зависимости от
природы, позволил им —пусть не всегда успешно, зато самостоятельно
—контролировать условия сво­его существования в ней. т. е. обрести свободу как
способ «у-себя-бытия» в мире, а не бесправного квартирования в нем.

Подчеркивая первостепенную роль сознания в становлении и
развитии социума (которая, однако, не тождественна его всесилию в нем — об этом
ниже), мы должны подчеркнуть, что адаптивные воз­можности разума не
ограничиваются орудийным прогрессом в узком смысле этого слова.

В самом деле, важнейшим фактором становления и развития
общества были не столько индивидуальные инженерные успехи «гени­альных
производителей» в создании перспективных орудии труда, сколько возможности
всего коллектива усваивать и транслировать этот индивидуальный опыт, делать его
общим достоянием, сохранять для будущих поколений.

Иначе обстоит дело с коллективно живущими животными. У них,
так же как и у людей, встречается индивидуальная пластичность программ
поведения (определяющая различие между «умной» синицей, умеющей вскрывать
бутылки с кефиром, и ее «менее умной» подругой, не «додумавшейся» до таких
изощренных форм добывания пищи»). Однако индивидуальные успехи в адаптации
за редким исключением не закрепляются в коллективном видовом опыте животных —
«пере­довые достижения» отдельных особей умирают вместе с ними, что вынуждает
каждое новое поколение начинать с того же, с чего начинали его предшественники.

Все дело в том, что условно-рефлекторная модель поведения,
не позволяющая обобщать и символизировать полученную информацию, предполагает
исключительно соматические (телесные) способы пере­дачи прижизненно
выработанного опыта, т. е. его передачу путем поведенческих реакций по принципу
«делай, как я» (именно так поступает выдра, обучающая выдренка плавать, или
волчица, когда учит волчонка навыкам охоты).

И только сознание людей позволило им изобрести особые
способы хранения и передачи информации, отличные как от генетической
трансляции, так и от методов научения. Благодаря сознанию человек сумел не
только усовершенствовать предметные средства деятельности и способы обращения с
ними — собственные умения и навыки, но и создал возможности «экзосоматической»,
т. е. внетелесной передачи информации методом ее кодирования в так называемых
знаковых объектах и процессах (книгах, рисунках, чертежах, ритуалах т. д.),
образующих «тело» человеческой культуры, способ ее реального суще­ствования. В
результате современные врачи, к счастью для своих пациентов, способны
использовать методы древнейшей тибетской медицины, а юноша, не видевший в глаза
ни одного пловца, — научиться плаванию по книге, взятой в библиотеке.

Итак, мы видим, что возможности сознания позволили людям
соединить выработку эвристической информации с надежными спо­собами ее
накопления и циркуляции в человеческом сообществе. Эта способность имела
неоценимое значение в связи с коллективным характером человеческой деятельности
— еще одним ее признаком, важным для понимания социокультурной реальности.

Все мы знаем, что в отличие от медведей или тигров,
способных жить поодиночке и объединяться лишь на время выведения потомства,
человек, по выражению Аристотеля, изначально формировался как «общественное
животное», не способное самостоятельно обеспечивать свою жизнь. Человек
нуждался и нуждается во взаимодействии с себе подобными в той же мере, в какой
он нуждается в предметных средствах жизни или поведенчески значимой информации.

В настоящем разделе нашей книги мы не будем рассматривать
природу социальной коллективности, организацию совместной жизни людей в ее
отличии от жизни животных, также ведущих коллективное существование. Для нас
важно подчеркнуть, что и это отличие (как и специфика социокультурных форм
орудийности) имеет своим источ­ником «первичный» субстанциальный признак
деятельности — при­сущее человеку сознание.

В самом деле, мы можем быть уверены в том, что своим возвыше­нием
над природой человек обязан не просто целенаправленному труду, а хорошо
организованному совместному труду, который стал еще одним благим следствием
возможностей человеческого сознания. Воз­никнув как следствие коллективной
прототрудовой жизни животных предков человека, сознание стало ключевым фактором
саморазвития общества «на собственной основе», радикально переустроив как труд,
так и саму коллективность, придав им «надприродные». специфически человеческие
формы бытия.

Именно оно позволило людям соединить эффективное воздействие
на среду (действенную систему субъект-объектных связей) с эффек­тивным способом
внутренней организации коллектива (системой субъ­ект-субъектных связей),
способствующих постоянному приращению его адаптивных возможностей.

Чтоб убедиться в этом. достаточно обратить свой взор на
живую природу. В самом деле, в ней обнаружимы почти все слагаемые адаптивного
успеха, достигнутого людьми: и прекрасно организован­ный совместный «труд» со
сложным разделением и взаимодополнением отдельных «производственных» функций, и
вполне определенные на­чатки «сознания» как высшей формы информационной
ориентации в среде существования.

Однако своеобразный парадокс состоит в том, что в поведении
животных эти слагаемые успешной адаптации не только не соединя­ются вместе, но
фактически исключают друг друга.

В самом деле, «рекордсменами природы по уму» можно считать
человекоподобных обезьян, которые обладают не только наглядно-дей­ственным. но
и начатками «абстрактного» мышления (демонстрируют, в частности, некоторую
способность ассоциировать лакомство с его графическим изображением на бумаге).
Нет сомнений в том, что эти животные по уровню индивидуального развития, своим
адаптивным возможностям многократно превосходят отдельных муравьев или пчел.
действующих лишь под влиянием врожденного рефлекса.

Иное соотношение мы получим в том случае, если сравним формы
коллективной жизни обезьян и насекомых. Может показаться стран­ным, но в живой
природе прогресс (точнее, усложнение) индивиду­альной морфологии, физиологии и
этологии животных может сочетаться с выраженным регрессом того, что биологи
именуют «со­циальностью» животных, имея в виду степень взаимоопосредования
отдельных жизней, а также подчиненность индивидуальных действий некоторым
институциональным, надыиндивидуальным регуляторам поведения.

Во всяком случае ученые уверены в том, что обезьянье стадо
по степени своей сложности (функциональной организованности, вза­имной
координированности усилий отдельных особей) уступает мура­вейнику или пчелиному
рою в той же мере, в какой отдельная обезьяна превосходит отдельное насекомое.

И дело здесь не только в том, что обезьянам, для которых
совме­стная трудовая активность не является постоянным образом жизни, «не
нужна» высочайшая степень организованности насекомых, «из­бравших» нелегкую
стезю коллективного «труда», успех которого за­висит от согласованности
действий. Суть проблемы упирается не в адаптивную избыточность такой
организованности, а в принципиаль­ную неспособность высших животных достичь ее
при самом «горячем желании», если бы такое, паче чаяния, вдруг возникло бы у
них.

Все дело в том, что информация, необходимая для высших форм
организации (связанных, как правило, с коллективным трудовым образом жизни),
настолько сложна, что ее можно транслировать или генетически, по замкнутым
информационным каналам, исключающим «своеволие и недисциплинированность»
отдельных особей, или же через механизмы культуры, требующие уровня
психического развития. принципиально недоступного даже высшим животным.
Сравнительная анархия в обезьяньем стаде оказывается в некотором смысле слова
«горем от ума», «перезревшего» для инстинктивных форм коллектив­ности и
«недозревшего» до специфически человеческих форм ее под­держания.

Именно эти культурные механизмы интеграции предоставило лю­дям
высокоразвитое сознание. Способность символизировать инфор­мацию, использовать
знаковые формы ее накопления, хранения и трансляции позволила человеку
соединить несоединимое в природе — «мышление» и «порядок», отбросить адаптивные
дефекты организо­ванности, основанной на беспрекословном инстинкте, и
«своевольного ума», ведущего к «анархии», совместить их отдельные преимущества.
расширив их до принципиально иных степеней.

В итоге в сообществе людей возникли особые интеграционные
механизмы, отсутствующие в самых организованных сообществах жи­вотных. а именно
система устойчивых «безличных» статусных связей —сознательно поддерживаемых и
регулируемых общественных отно­шении. которые нам предстоит рассмотреть в
разделе, посвященном собственно обществу, а не абстрактным свойствам
человеческой дея­тельности.

Завершим на этом предварительную характеристику субстанциаль­ной
специфики человеческой деятельности и перейдем к более конк­ретному ее
рассмотрению, сделав для начала несколько важных методологических замечаний.

.

    Назад

    ПОДЕЛИТЬСЯ
    Facebook
    Twitter
    Предыдущая статьяГоловные уборы
    Следующая статьяГ. В. Ф. ГЕГЕЛЬ :: vuzlib.su

    НЕТ КОММЕНТАРИЕВ

    ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ