d) Четвертая форма утопического сознания: социалистическо-коммунистическая утопия :: vuzlib.su

d) Четвертая форма утопического сознания: социалистическо-коммунистическая утопия :: vuzlib.su

4
0

ТЕКСТЫ КНИГ ПРИНАДЛЕЖАТ ИХ АВТОРАМ И РАЗМЕЩЕНЫ ДЛЯ ОЗНАКОМЛЕНИЯ


d) Четвертая форма утопического сознания:
социалистическо-коммунистическая утопия

.

d) Четвертая форма утопического сознания:
социалистическо-коммунистическая утопия

Социалистическо-коммунистическое мышление и вос¬приятие
действительности (на стадии возникновения этого мышления его можно
рассматривать как некое единство) так¬же может быть наилучшим образом понято в
своей утопичес¬кой структуре, если рассматривать его в конфронтации с теми его
противниками, которые в процессе его историко-социального развития с трех
сторон нападали на него.

С одной стороны, перед социализмом стоит задача еще больше
радикализовать либеральную утопию, «идею», с другой — парализовать или в случае
необходимости полнос¬тью одолеть внутреннюю оппозицию анархизма в ее крайнем
выражении.

Угроза со стороны консерватизма вызывает опасения лишь во
вторую очередь, как, впрочем, и вообще ближайший политический противник всегда
вызывает значительно более резкий анатагонизм, чем более отдаленный; поскольку
в пер¬вом случае соблазн соскользнуть на новые позиции значи¬тельно реальнее,
против этого соблазна необходимо принять срочные меры. Так, коммунизм,
например, со значительно большим ожесточением борется с «ревизионизмом», чем с
консерватизмом. В этой связи становится понятным, что
со-циалистическо-коммунистическое учение может многому на¬учиться у
консерваторов.

В соответствии с этой вызывавшей многочисленные нападки
ситуацией и в результате своего позднего возникно¬вения утопический элемент
выступает в социализме в образе двуликого Януса. В нем находит свое выражение
некое сба¬лансирование, но вместе с тем и созидание, основанное на внутреннем
синтезе различных форм утопий, которые возник¬ли до него и боролись в
социальной сфере.

Социализм близок либеральной утопии, идее, в том смысле, что
в обоих случаях царство свободы и равенства пере¬мещается в далекое будущее.
Однако в социалистической утопии это будущее характерным образом определяется
значи¬тельно конкретнее как время гибели капиталистической культуры.

Эта солидарность социализма с либеральной идеей в стремлении
обоих к цели, перемещенной в будущее, объяс¬няется их общей оппозицией
консерватизму с его непосред¬ственным приятием бытия. Значительная
неопределенность и духовность далекой цели соответствуют вместе с тем и отказу
от хилиастической взволнованности и признанию того, что латентная экстатическая
энергия должна быть сублимирована посредством культурных идеалов.

Однако там, где речь идет о проникновении идеи в
развивающийся процесс, о ее постепенном становлении, социалистическое сознание
не воспринимает ее в этой духов¬но сублимированной форме. Здесь идея предстает
перед на¬ми в виде новой субстанции, почти как живое существо со своими
определенными условиями существования, которые могут служить объектом научного
исследования. Идеи здесь не грезы и требования, привнесенные из абсолютной
сферы, не воображаемое долженствование; они обладают конкретной жизнью и
определенной функцией в общем процессе: они отмирают, если жизнь опережает их и
могут быть реализова¬ны в момент, когда общественный процесс достигает в своем
развитии определенного структурного состояния, — без этого соотношения с
реальностью они превращаются в маскирую¬щие действительность «идеологии».

Противопоставляя себя либерализму, социалистичес¬кое
сознание со своей стороны — иначе, чем консерватизм обнаруживает чисто
формальный абстрактный характер этой идеи. Простое «мнение», представление,
свойственное идее, осуществляемой только в сфере мысли, не удовлетворяет и
социалистическое сознание, которое нападает на нее с иных, чем консерватизм,
позиций.

Недостаточно иметь абстрактные добрые намерения и
постулировать в неопределенном будущем наступление цар¬ства свободы, надо знать
также, при каких реальных (здесь экономических и социальных) условиях эта мечта
вообще мо¬жет быть осуществлена. Но следует подготовить и путь, кото¬рый ведет
к этой цели, выявить в современном процессе те силы, чья имманентная динамика,
будучи подчинена нам, шаг за шагом поведет нас навстречу осуществлению идеи.

Если консерватизм уже заклеймил либеральную идею как простое
мнение, то социализм разрабатывает в своем исследовании идеологии
последовательный метод критики, который сводится к уничтожению утопии
противника по¬средством выявления ее обусловленности бытием.

С этого момента начинается ужасающая борьба, кото¬рая ведет
к полному уничтожению веры противника. Каждая из рассмотренных выше форм
утопического сознания обра¬щается против остальных, от каждой веры требуется
соответ¬ствие реальности и в качестве этой «реальности» противнику всегда
предлагается иным образом структурированное бытие. Абсолютизированной
реальностью социалистов становится социально-экономическая структура общества.
Она превра¬щается здесь в опору всего духовного мира в его целостности, который
уже в консервативной идее рассматривался как некое единство. Ведь понятие
народного духа было первой серьез¬ной попыткой рассматривать изолированные
факты духовной жизни как эманации единого творческого центра.

Однако если для либерального и для консервативного сознания
этот динамический центр был духовным по своему характеру, то в социализме из
давней близости угнетенных слоев к материально-метафизическому субстрату
выросло прославление того материального принципа, который воспри¬нимался раньше
только как негативный, тормозящий развитие фактор.

И в онтологической оценке имеющихся в мире фак¬торов (в этих
глубоко характерных для каждой структуры со¬знания пластах) постепенно
складывается обратная — по сравнению с другими типами сознания — иерархия. То,
что раньше воспринималось только как дурное препятствие на пути идеи —
«материальные» условия — гипостазируется здесь в свете переработанного в
материализм экономического де¬терминизма в движущий принцип мирового процесса.

Утопия, приближающаяся к посюсторонней историко-социальной
жизни, оповещает об этом приближении не только посредством того, что цель все
более локализуется в рамках ис¬тории, но и посредством возвышения,
одухотворения непосред¬ственно постигаемой общественно-экономической структуры.

Здесь происходит — если свести все это к наиболее
существенному — своеобразное проникновение идеи обус¬ловленности, присущей
консервативному сознанию, в про¬грессивную, стремящуюся изменить мир утопию.
Однако если консерватизм, опираясь на эту идею обусловленности, глорифицирует
только прошлое — несмотря на его детерминирую¬щую функцию или именно из-за нее
— и вместе с тем раз и навсегда адекватно определяет значение прошлого для
на¬правления исторического развития, то в социализме главной силой
исторического момента становится социальная структу¬ра. и ее формирующие силы в
их глорифицированном образе воспринимаются как детерминанты всего становления.
То новое, что здесь предстает перед нами, идея детерминированности, вполне
сочетается с утопией будущего. Если в консервативном сознании эта идея
естественным образом соединялась с при¬ятием настоящего, то здесь стремящаяся
вырваться вперед социальная сила действует наряду с необходимостью тормо¬зить
революционное действие.

Обе эти силы, вначале непосредственно связанные, с те¬чением
времени создают внутри социалистическо-коммунистического движения два
взаимоотталкивающихся и тем не ме¬нее постоянно соотносящихся друг с другом
полюса. Новые поднявшиеся слои, которые своей деятельностью и чувством своей
ответственности за существующий порядок связали себя с ним, все больше
становятся сторонниками торможения и эволюции; а те социальные слои, интересы
которых еще не связаны с установившимся порядком, становятся сторонниками
коммунистического (и синдикалистского) учения о преимуще¬ственном значении
революционного действия.

Однако прежде чем на более поздней стадии развития произошел
упомянутый раскол, это прогрессивное сознание должно было утвердиться в борьбе
со своими противниками: с хилиастическим принципом индетерминизма, получившим в
радикальном анархизме свою современную форму, и с инде¬терминизмом либеральной
«идеи».

Решающим моментом в истории современного хилиастического
мироощущения была борьба между Марксом и Ба¬куниным, в ходе которой с
хилиастическим утопизмом было покончено. Чем в большей степени социальный слой,
стре¬мящийся к захвату власти, готовился стать партией, тем меньше для него
было приемлемо сектантское движение, це¬лью которого является внезапный, не
определенный во вре¬мени, мгновенный захват бастионов истории. И в данном
слу¬чае исчезновение определенного мироощущения — по крайней мере в той форме,
о которой здесь шла речь, — тесно связано с изменением стоящей за ней
социально-экономической дей¬ствительности (как показал Брупбахер).

Как только домашняя мануфактура по изготовлению часов,
способствовавшая сохранению сектантской позиции, была вытеснена промышленным
производством, исчезли и передовые отряды Бакунина, анархисты Юрской федерации:
место неорганизованных, колеблющихся сторонников экста¬тической утопии заняли
хорошо организованные, восприни¬мающие временной процесс как некий
стратегический план, марксистские деятели.

Этот разгром хилиастической утопии был потрясаю¬щим по своей
резкости и брутальности, однако он с фаталь¬ной необходимостью диктовался самим
процессом историчес¬кого развития. Идея демонической глубины исчезает с
поли¬тической авансцены, и основанное на детерминизме сознание расширяет сферу
своего влияния.

Либеральное мышление также было индетерминистским — в этом
оно было близко анархизму, — хотя благодаря идее прогресса оно (как мы видели)
в известной степени уже приближалось к пониманию истории как процесса.
Либераль¬ное представление о необусловленности явлений основывалось на вере в
непосредственную связь с царством абсолютного дол¬женствования, с идеей. Эта
сфера долженствования не связана с историей по своей значимости, с точки зрения
либерала, в ней самой содержится некая движущая сила. Не процесс создает идеи,
а только обнаружение, открытие идей, только «просвещение» создает силу,
формирующую историю. Невероятный переворот, подлинно коперниканская революция
произошла в тот момент, когда люди стали считать обусловленными не только себя,
не только человека вообще, но и бытие, значимость и воздействие идей, а
становление самих идей стали рассматривать в их связи с бытием, как бы
погруженным в процесс развития. Однако на дан¬ном этапе задачей социализма была
не столько борьба с верой его противника в абсолютную значимость идеи, сколько
утверж¬дение новой теории в своих собственных рядах и устранение сохранившихся
еще там идеалистических взглядов. Поэтому очень рано началось вытеснение остатков
«буржуазной уто¬пии» — описание этого процесса Энгельсом до сих пор остает¬ся
непревзойденным.

Утопии, возникшие в грезах Сен-Симона, Фурье, Оуэна, еще
носили отпечаток прежнего мышления с его ве¬рой в идею, хотя содержание их уже
было социалистическим. Пограничная социальная ситуация этих мыслителей нашла
свое выражение в открытиях, расширивших социальное и эко¬номическое видение.
Однако по своим методам они не вышли за рамки индетерминизма эпохи Просвещения.
«Социализм для них всех есть выражение абсолютной истины, разума и
справедливости, и стоит только его открыть, чтобы он соб¬ственной силой покорил
весь мир». И здесь необходима была борьба, и здесь идея детерминированности
вытеснила другую, конкурирующую с ней форму утопии. В социалисти¬ческом сознании
принципиальное снижение утопии до уровня действительности осуществлено со
значительно большей последовательностью, чем это было сделано в либеральной
идее. Здесь идея сохраняет свою пророческую неопределен¬ность и
индетерминированность лишь на завершающей ста¬дии процесса, путь же бытия к
реализации цели уже истори¬чески и социально дифференцирован.

Благодаря этому дифференцируется и ощущение исторического
времени. Будущее время, которое для либе¬рального сознания было прямой линией,
стремящейся к опре¬деленной цели, теперь дистанцируется; в нем различают
близкое и отдаленное (начатки этого обнаруживаются уже у Кондорсе) как
витально, в жизненном процессе, так и в мыш¬лении и деятельности. Подобным
образом консервативное сознание дифференцировало прошлое, но поскольку его
уто¬пия все более теряла внутреннее напряжение и совпадала с действующим на
данном этапе порядком, будущее оставалось для него совершенно
недифференцированным. Лишь благо¬даря этому сплаву идеи детерминированности с
живым виде¬нием будущего удалось создать многомерное историческое ощущение
времени. И структура этой многомерности, создан¬ной для прошлого уже
консервативным мышлением, здесь совершенно иная.

Каждое событие настоящего обретает указующее в прошлое
третье измерение не только благодаря виртуальному присутствию каждого события
прошлого — в событии настоя¬щего подготавливается и будущее; не только прошлое,
но и будущее виртуально присутствует в настоящем. Взвесить зна¬чение всех
имеющихся в настоящем факторов, обнаружить тенденцию, латентно содержащуюся в
отдельных реальных силах, можно лишь в том случае, если понимать настоящее в
свете все более конкретизирующегося, дополняющего его будущего.

Несмотря на то, что либеральное представление о бу¬дущем
носило чисто формальный характер, в нем постепенно проступала некоторая
конкретизация. Правда, это будущее, служащее дополнением к настоящему,
диктовалось прежде всего волей и картиной желаемого, но тем не менее эта
целе¬устремленность способствует тому, что в исследовании и в деятельности начинает
играть определенную роль эвристи¬ческий выбор. С этого момента будущее как бы
постоянно экспериментирует в настоящем, а смутное предвидение, идея все более
корригируется и конкретизируется настоящим. В своем взаимопересечении с
«действительно» происходящим эта идея не регулирует события в качестве чисто
формального и транс¬цендентного принципа, а выступает как «тенденция»,
постоянно корригирующая себя в процессе своего соотношения с
действи¬тельностью. Конкретное исследование этой взаимозависимости,
простирающейся от экономики до духовно—психической сферы, объединяет отдельные
наблюдения в некое функциональное исследование в рамках развивающейся
целостности.

Тем самым история как бы обретает в нашем пред¬ставлении все
более конкретно дифференцирующуюся и вме¬сте с тем эластичную структуру. Каждое
событие рассматри¬вается с точки зрения его значения и места в общем развитии
структурных связей.

Правда, область свободного решения становится бла¬годаря
этому более ограниченной, обнаруживается все боль¬шее количество
детерминирующих факторов, так как теперь возможность каждого явления определяет
не только прошлое, но и социально-экономическая ситуация настоящего. Основ¬ное
намерение состоит теперь не в том, чтобы действовать, исходя из свободных
импульсов, произвольно выбирая «здесь и теперь», а в том, чтобы фиксировать в
существующей струк¬туре благоприятную для действий точку. Задача политическо¬го
деятеля состоит теперь в том, чтобы сознательно укреп¬лять те силы, динамика
которых действует в нужном ему на¬правлении, и придавать всем
противодействующим ему силам нужное ему направление или, если это невозможно,
хотя бы парализовать их.

Восприятие истории подчиняется таким образом
стра¬тегическому плану настоящего. Все исторические явления воспринимаются теперь
как объект интеллектуального и во¬левого господства.

И здесь это возникшее сначала в политической сфере виде¬ние
распространилось на всю духовную жизнь: из исследования социальной
обусловленности истории возникает социология; она в свою очередь все более
становится центральной наукой, ос¬новные принципы которой проникают в отдельные
исторические дисциплины, по мере того как они достигают определенного уровня
развития. Обуздываемая сознанием всеобщей обуслов¬ленности уверенность ведет к
творческому скепсису и одновре¬менно к способности сдерживать порыв.
Специфический «реализм» проникает в искусство. Идеализм эпохи бидермейера
исчез, и до тех пор пока сохранится это плодотворное напряжение между идеалом и
реальностью, погруженную в «реальное бытие», трансцендентность будут искать в
непосредственном и близком.

.

Назад

НЕТ КОММЕНТАРИЕВ

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ