ТРАГЕДИЯ ЛИЧНОСТИ В КАНУН XXI ВЕКА :: vuzlib.su

ТРАГЕДИЯ ЛИЧНОСТИ В КАНУН XXI ВЕКА :: vuzlib.su

7
0

ТЕКСТЫ КНИГ ПРИНАДЛЕЖАТ ИХ АВТОРАМ И РАЗМЕЩЕНЫ ДЛЯ ОЗНАКОМЛЕНИЯ


ТРАГЕДИЯ ЛИЧНОСТИ В КАНУН XXI ВЕКА

.

ТРАГЕДИЯ ЛИЧНОСТИ В КАНУН XXI ВЕКА

Итак, необходимо оживить, воскресить «живой водой» застывшую
архитектонику нашего духовного мира. Это «живая вода» — современная, XX веку
присущая трагедия поступка. (Вне понимания этой трагедии нельзя войти в реалии
этических конфликтов советского человека.) Причем нравственная трагедия нашего
времени должна быть понята не только как наличная форма общения (в моем
сознании) исторических образов личности — Героя (античность), Страстотерпца и
Мастера (средние века), Автора своей биографии (новое время), участвующих в
моем свободном решении и свободном поступке. Необходимо понять поворот
исторической памяти в иное, небывалое русло, в иную перипетийную воронку,
необходимо осмыслить, в чем состоит трудность, невозможность и одновременно
неизбежность свободного (исторически ответственного) поступка в бытии индивида
XX века. Необходимо осознать современный горизонт личности.

Перед таким поворотом я и остановился. Но эта остановка
совершена не случайно и еще менее из соображений детективной напряженности.
Сама эта остановка, зияние, промежуток, даже сама необходимость исторической
рефлексии в значительной мере характеризуют нравственную ситуацию XX века, тот
контекст, в котором сопряжены очерченные выше нравственные «годовые кольца».

Это — не обвинение и не вздох отчаяния. Это — форма
предположения о новой и еще только (очень трудно) назревающей всеобщей
нравственной перипетии — нравственности кануна третьего тысячелетия нашей эры.

Суть этой новой нравственной перипетии с особой резкостью и
откровенностью выявилась в начале века, в 10 — 20-х годах, затемнившись и
сместившись к середине столетия. Может быть, резче всего, острее и трагичнее
всего выразил (точнее, ощутил) смысл этой трагедии, этой новой болевой точки
свободного и ответственного поступка, нового нравственного катарсиса Александр
Блок.

Сгущенный смысл мучений Блока может быть сформулирован (во
всяком случае, я его понимаю) так:

…Нравственный космос вечно возникает из хаоса духовного
мира. Обновленное, изначальное рождение космоса из хаотической стихии — только
оно дает нравственности (и поэзии) внутреннюю жизненную силу. Чрезмерное
продление, растягивание сроков жизни одного космоса есть его (и нравственности
— поэзии, в нем заключенной) вырождение, уплощение, означает превращение
культуры в цивилизацию, нравственности — в мораль, поэзии — во вторичную
выморочную поэтичность.

…В начале XX века, в 1908 — 1910 годах, наступил момент
нового сгущения хаоса в космос, нового рождения нравственности и поэзии. Только
вслушиваясь в музыку безначальной стихии, возможно уловить, сгустить,
сосредоточить, гармонизировать новую поэзию — новую нравственность, новую
культуру.

…Смысл этого нового начала — сопряжение предельно
одинаковой индивидуальности и артистизма, почти — протеизма [1]. Возникает
новая, столь же безвыходная, как и все прошлые, трагедия духа. Индивид должен,
индивиду насущно выграться, полностью перевоплотиться в иные, чужие судьбы и
роли («за всех расплачусь, за всех расплачусь». — Вл. Маяковский), но тем самым
— потерять себя, утратить свою индивидуальность, свою самотождественность.
Стать тем пустым местом, которое — если Перевернуть известное изречение — свято
не бывает. Стать нравственным промежутком.

1 Своеобразно проявление этого начала в совсем другой
поэтике, но также в поэтике (и нравственности) XX века — у Бориса Пастернака:
«…об артистизме ничего не скажу, тут если не мое богословье, то целый том, не
поднять» (Дыхание лирики Из переписки. P.-M. Рильке, М. Цветаевой и Б.
Пастернака в 1926 году//Дружба народов. 1987. № 6. С. 252).

Но индивиду XX века — с той же насущностью — необходимо
отъединиться от всех других (даже самых близких), быть наиболее самобытийным,
постоянно сосредоточиваться на своем начале, отталкиваясь к той точке или той
грани, где хаос и космос, стихия и гармония непосредственно соприкасаются,
событийствуют друг с другом. Где рождается только его (этого индивида) мир,
только его уникальное, единственное всеобщее. Однако индивид современности
никогда не может оказаться в середке этого «своего мира» (как — относительно
уютно — располагался в своем доме человек XVII — XIX веков).

Если исторически в трагедии Гамлета роковое «Быть или не
быть…» было фиксированным, отрезающим бесконечную детерминацию началом
жизненного, биографического «тире», то в трагедии современного индивида это
начало ничего не начинает, оно замкнуто на самого себя. Современный индивид
всегда — и в жизни и в сознании — вынужден балансировать в воронке абсолютного
начала, — одновременно вне и внутри «своего мира», в постоянном кануне своего
бытия — своего небытия. Его бытие всегда только возможно. И только в этой
неопределенности возможности — постоянно. И то и другое определение жизни
современного индивида — и артистизм, игра в «промежуток», и абсолютная
самобытийность — неотвратимы и дополнительны (в смысле Н. Бора), они образуют
исходную нравственную перипетию, изредка, на пределе, в горизонте личности
разрешаемую свободным нравственным поступком, — свободным даже (и только) в
напряжениях и неотвратимостях XX века.

XX век — эпоха мировых войн, мировых революций, мировых
контрреволюций, мировых тотальных диктатур, мировых концлагерей. Все эти
мировые потрясения изменяют судьбы миллионов людей, но каждого из них выбивают
из готовых бытовых социальных матриц, оставляют наедине с самим собой. И, может
быть, основное: это эпоха назревающей автоматизации производства. В таком
процессе машины слипаются в один легко трансформируемый «организм», а работник
выталкивается вовне производства, в свободное пространство, рядом с заводом или
фабрикой. В этом разомкнутом пространстве работник отщепляется от
«полу-фабрикатной» связи с другими работниками, вступает в свободное общение
динамичных малых групп. Работник оказывается значим — даже для производства — в
своем свободном времени, в своем одиноком бытии и в своем свободном (насущном)
общении. Конечно, это лишь тенденция, иногда слабо различимая потенция, но на
сознание индивида именно такое «слабое взаимодействие» — в области желаний и
угадок значимое — действует особенно сильно и интимно.

В котле этих социальных потрясений красивая версия А. Блока
— артистизм, дополнительный к индивидуализму, — претерпевает решительный сдвиг.
В отчаянном пароксизме социальных превращений роли сливаются и возникают
странные, многоголовые кентавры. И одновременно предельно гиперболизируется
очень одинокая индивидуальность.

В назревающей нравственной перипетии (в ее новой, судорожной
и — вновь — предварительной редакции) с особой силой стягиваются в тождество и
отталкиваются друг от друга: почти восточный коллективизм, слипание индивидов в
анонимный всеобщий социум («я счастлив, что я этой силы частица, что общие даже
слезы из глаз. Сильнее и чище нельзя причаститься великому чувству по имени —
класс») и почти ницшеанский, гиперболический, всех и вся поглощающий индивидуализм.
Но нравственный выбор в этой ситуации всегда есть выбор… невозможного
третьего — действительно нравственного катарсиса. Чтобы объяснить только что
сказанное, переключу тончайшее блоковское предощущение этой перипетии в
редакцию Маяковского — откровенно резкую, плакатную, вообще не могущую
разрешиться новым катарсисом, мучительно заторможенную на исходной
безвыходности. В редакции Маяковского не может возникнуть та поэтика «тайной
свободы», что рождалась в поэтике Бориса Пастернака, или Марины Цветаевой, или
— с особой пластичностью и освобожденностью — в поэзии Осипа Мандельштама. Но
именно поэтому поэтика Маяковского экспериментально значима в моих
размышлениях.

На вопрос одного из собеседников, почему и чем ценен пафос
поэзии Вл. Маяковского для А. Блока, тот лаконично и загадочно ответил:
«Демократизмом!» (напомню, что речь шла о ранних стихах и поэмах Маяковского,
об «Облаке в штанах» или «Флейте-позвоночнике», обычно обвиняемых в скрытом
ницшеанстве). Вот как я понимаю этот ответ Блока.

Ранний Маяковский гиперболично, причем — поэтически —
демократичен (это новая форма поэтики демократизма, отличная от демократичности
Н. А. Некрасова, не говоря уже о разных вариантах Демьяна Бедного). Я вбираю в
себя, воплощаю собой все боли и все страсти и все отчаянья всех — обязательно
всех! — людей улицы, площади, — бездомных, бессловесных, безъязыких, нe могущих
— сами! — «кричать и разговаривать». Мое слово — по определению изначально. Это
слово, рождающееся из мычания, из нечленораздельности, из междометий, из
площадных фразеологизмов. Помните?

…Думалось:

в хорах архангелова хорала бог, ограбленный, идет карать! А
улица присела и заорала: «Идемте жрать!»

…Во рту

умерших слов разлагаются трупики,

только два живут, жирен —

«сволочь»

и еще какое-то,

кажется — «борщ».

Поэтическое слово Маяковского всегда на грани немоты, всегда
трудно рождается, еще труднее становится поэзией и — всегда — должно сохранять
исходную первородную связь с мычанием (хаосом?), с уличной бессмысленной вне- и
антипоэтической речью. На этом чуде рождения поэзии из мычания, ругани,
уличного сквернословия, из сознания безъязыких людей и на этом риске — вновь и
вновь — падения поэтического слова — в миазмы мычаний; глубочайшей любви — в
животную, зверскую страсть, — только на этой грани и существует поэтика
Маяковского, его поэтическая гениальность. Стоит забыть эту изначальную муку —
насущность и невозможность своего слова (ведь улица всегда говорит на ничьем,
безличном, фразеологическом языке!), стих Маяковского сразу становится банальной
(пусть — умелой) версификацией. В этом смысле даже без «Окон РОСТА» (вариант
безъязыкового уличного слова) невозможен поэтический взлет «Про это».
Маяковский все время оставался верен себе, своей поэтике и поэтому всегда
существовал на лезвии ножа — не только в жизненном плане, но в плане
поэтическом, — на грани мычания, фразеологизма, уличного пустословия…
однозначной плакатности. В разные годы мычание выступало в разных воплощениях.

Но вот здесь-то и есть одна существенная тонкость. Слово,
рождающееся в «Облаке…», рождается из немоты и мычания, жаждущих стать
членораздельной речью, из немоты, чреватой поэзией. Из отчаянья людей,
потерявших свое слово (не свое, а своей социальной страты, из которой ты
выброшен на улицу, на площадь и — в немоту). Из мычания изгоев, не желающих
говорить на общем — для этой прослойки или класса — языке. Очень существенно,
что мычание и рождающееся из него слово раннего Маяковского — слово очень
одиноких, отъединенных (причем социально отъединенных) людей, это слово и видение
люмпенов, но люмпенов XX века, люмпенов, вышибаемых из своих социальных луз
теми же — только еще назревающими, предчувствуемыми — мировыми войнами,
революциями, окопами, нарами концлагерей. В XX веке сама эта вышибленность из
социальных луз оказывается основным социальным феноменом. Или, точнее, если
смотреть и слушать из 10 — 13-го годов, — предсказывается, предвидится
основным, всемирным, вселенским феноменом. «…В терновом венце революций
грядет шестнадцатый год. А я у вас — его предтеча: я — где боль, везде; на
каждой капле слезовой течи распял себя на кресте». Здесь два момента.
Во-первых, сама эта предвидимость, предвосхищаемость есть существенный импульс
поэтики раннего Маяковского (совсем по-другому — Блока, и совсем-совсем
по-другому — Пастернака в цикле «Сестра моя жизнь»). Исполнение предвидений
(Маяковский) и вслушиваний (Блок) истинной поэтики вызвать уже не может. Вблизи
эту поэтику не разглядеть, не расслышать. Во-вторых, существенно, что немота,
рождающая это слово, действительно отчаянная немота, и — страшная жажда крика,
и — «послушайте, если звезды зажигают, значит это действительно кому-нибудь
нужно…». Это та грань хаоса и космоса, то отбрасывание к началу, что столь
присуще поэтике — нравственности XX века.

Но вот фразеологичность «Плакатов РОСТА» (ясно, почему
Маяковскому — поэтически — была необходима эта допоэтическая немота) — явление
все же совсем другого толка. Это — самодовольная немота, выдающая себя за самую
что ни на есть организованную речь. Это — фразеологизмы, уже не жаждущие стать
впервые произнесенным словом, это фразеологизмы, жаждущие все слова (а особенно
слова, произносимые «впервые», — вспомним «Урал впервые» Бориса Пастернака)
превратить во фразеологизмы, в общие места, в рефлексивные отклики, удары и
отпоры. И, с другой стороны, эта уличность и площадность не одиночек,
мучающихся своим одиночеством, но — силы слившихся индивидов-частиц. Здесь
есть, конечно, чувство выхода из одиночества: «я счастлив, что я этой силы
частица, что общие даже слезы из глаз…» Но есть и полное освобождение от
личной ответственности за исторические судьбы, за все, бывшее до… и за все,
что будет после. А в таком освобождении от ответственности всякая, даже
малейшая возможность нравственности уже исчезает. (Речь не идет сейчас о социальных,
жизненных и бытовых причинах, провоцирующих, ускоряющих, усугубляющих все эти
сдвиги в поэтике Маяковского. Мне важно было наметить основные личностные, и
эстетические, и собственно нравственные перипетии этих смещений. В их исходной
самозамкнутости.)

Вернусь к очерку самой этой перипетии.

…Чем с большей силой и беспощадностью жертвенности мое Я
(индивида XX века) вбирает в себя муки и страдания и жажду членораздельной речи
всех других одиноких людей площади, тем больше и пустее оказывается зияние
вокруг меня, тем меньше мне нужны другие люди и страсти — ведь все и всё
втянуто в Меня, в мои страсти, в мое отчаянье, в мою обиду… («любящие
Маяковского!» — да ведь это же династия на сердце сумасшедшего восшедших
цариц»). Эпос (все люди) и лирика (только Я) сжимаются в предельную эгоцентрику
и одновременно в предельную всеобщность (и, может быть, анонимность?
безликость?) моих (?) ощущений и мыслей. Но этот один Я, исключающий всякое
общение и всякую речевую перекличку (это — Владимир Маяковский? Или это — узник
в камере? Ратник в окопе? Выброшенный из дома переселенец?), не только один, он
еще — одинок. Он не имеет никого рядом с собой; он сам исключил (включил в
себя) всех других людей и все иные, от него отличающиеся мысли и чувства.
Собственные тайные чувства Марии из «Облака в штанах» никогда и ни в какой мере
не тревожили Маяковского-поэта, не влияли на поэтику стиха… Человек этот,
поэт этот страшно жаждет общения(«хоть с созвездьем Большой Медведицы») и
абсолютно не способен общаться; вся его эгоцентрическая суть, все его
гиперболические личные устремления — это возможность (и невозможность) стать не
одиноким, выскочить из поэтической — нравственной воронки, втягивающей в себя
все человеческие страсти, мысли, даже простые ощущения и оставляющей вокруг
полную пустоту и безлюдность.

Это снова канун наиболее полного и прямого общения. Общения
простых, нормального роста и очень одиноких людей.

…Я человек, Мария,

простой,

выхарканный, чахоточной ночью в грязную Пресни реку.

Мария, хочешь такого?

Снова — отталкивание к доначальному началу, к точке, где
хаос вновь и вновь пытается и не может самостоятельно и свободно породить
космос человеческих отношений. Но в такой жажде человеческого слова каждая
банальность и любое общее (пустое) место легко покажется открытием. Новым
светом. А это все же — банальность и пустое место, только особенно опасное тем,
что претендует на предельную и всеохватывающую новизну. Это — «общие слезы из
глаз» очень и очень одинокого человека.

Но довольно о Маяковском. Я лишь хотел наметить — именно
наметить, предположить, загадать, — но отнюдь не разрешить и не разгадать ту
нравственную перипетию, что с особой силой и с откровенной жесткостью (даже
жестокостью) сказалась в заторможенной поэтике стиха Маяковского, не могущей разрешиться
в катарсисе свободного поступка. Свободного «тайной свободой» Пушкина и Блока,
а не произволом эгоистических или (и) коллективистских судорог.

Поворот «Трагедия Александр Блок» в русло «Трагедия Владимир
Маяковский» — лишь одно из ответвлений нравственной перипетии XX века.
Ответвление, социально определяющее первую треть нашего столетия. Однако еще в
10 — 20-е годы были великие лирики Пастернак, Мандельштам, Цветаева (если
оставаться в пределах России), которые оказались способными, возможно, благодаря
заторможенности своего общественного темперамента, болезненно воспринять, как
неизбежно срывается (в пропасть общих мест) самый высокий поэтический голос,
как только он провозглашает: «Я счастлив, что я этой силы частица, что общие
даже слезы из глаз…». Эти лирики безнадежно и глубоко плодотворно стремились
взаимопредложить и взаимоисклю-чить «высокую болезнь» песни (эгоцентрическое
ритмизирование мира) и освобождающий соблазн полного самоотречения («во
имя…»).

Еще двусмысленней, чем песнь,

Тупое слово — враг.

Гощу, — Гостит во всех мирах

Высокая болезнь.

Всю жизнь я быть хотел как все,

Но век в своей красе

Сильнее моего нытья

И хочет быть, как я.

(6. Пастернак. «Высокая болезнь»)

Именно эти лирики 10 — 20-х годов в значительной мере
предвосхитили всеобщий нравственный смысл коренных трагедий личности XX века.
Тот смысл, что исторически входит (начинает входить) в светлое поле сознания
только в конце века.

Точно сказала о превращениях интеллигентного сознания первой
трети века Лидия Гинзбург в своих заметках «Поколение на повороте» [1].

1 См.: Гинзбург Л. Литература в поисках реальности. М.,
1987. С. 312 — 322.

Завяжем на память четыре «узелка».

Во-первых, еще раз подчеркну. Коренная точка нравственной
ответственности и свободы смещается в XX веке (во всяком случае, в Европе) к
исходному началу жизни и исторического бытия, на пограничье изначального, до- и
в некультурного хаоса и культурного космоса, образа. Бытийные и нравственные
ситуации XX века постоянно вновь и вновь отталкивают индивида в эту исходную
точку его первоначального становления человеком. В этой точке его мысль и
чувство все время тормозится, задерживается, действительно сосредоточивается. В
эту невозможную точку зрения, расположенную где-то накануне бытия (своего, всех
одиноких людей, мира), сосредоточиваются — в каждом откате нравственной
рефлексии — все остальные жизненные периоды, заново перерешаются и
переосмысливаются. Эта точка начала есть та точка, в которой осуществляется
нравственно-поэтическое общение индивидов XX века — в той мере, в какой они
живут в горизонте личности. Нечто аналогичное (впрочем, вряд ли это только
аналогия) происходит, скажем, не в ситуациях действительности (или сущности),
но в его (этого события) возможности (потенции) быть. Возможности быть частицей
или волной, находиться (место!) и действовать (импульс!).

Снова повторю: гамлетово «Быть или не быть…», значимое в
поэтике — нравственности нового времени только как исходная точка жизненного
тире, как завязка (отстраненного) романа-биографии, здесь, в XX веке,
оказывается единственной осмысленной точкой, втягивающей в себя — нравственно —
всю жизнь, всю судьбу (в ее кануне); так же, как точка смерти (исповеди)
втягивала в себя — нравственно, как преддверие вечности, — всю судьбу человека
средних веков.

(Замечу в скобках, что вся формальная поэтика искусства XX
века проникнута этим отталкиванием к началу. Тело, рождающееся из гранита, из
мрамора, застигнуто в точке этого рождения, и тогда изображение (но это уже не
изображение) дикого камня столь же существенно, как и плоть рожденного тела.
Поэтическая строка, не полностью высвобожденная из нечленораздельной, дикой
речи и вновь смыкающаяся в звуковое и смысловое начало. Музыка — в ушах
слушателя, — возникающая из какофонии городских, уличных природных шумов, но
рождающаяся так, чтобы само это рождение поэтики из хаоса было основным
предметом изображения и основным импульсом воображения зрителя, слушателя,
читателя. Значимо также то, что само общение автор — слушатель (или зритель)
подчинено здесь (как и в нравственных коллизиях) этому отталкиванию к началу,
совместному додумыванию, доработке художественного произведения или, что, по
сути, то же самое, совместному балансированию на грани хаоса и космоса. Воля
настоящего художника XX века всегда направлена на рождение космоса, но
торможение в изначальной точке чревато (особенно если художническая воля
чуть-чуть ослабнет или не так сработает) срывом в клубящийся хаос. И здесь
внутреннее тождество поэтики-нравственности становится особенно наглядным и
явным).

Во-вторых. Риск изначальности, присущий нравственным
перипетиям XX века, по большей части делает невозможным, несбыточным столь
необходимое в автоматизмах повседневной жизни ссыхание нравственности в мораль,
в кодексы однозначных норм и предписаний, обычно (в другие нравственные эпохи)
легко входящие в плоть и кровь, мгновенно подсказывающие, как следует
поступать, как следует жить.

Современный человек стоит перед еще одной мучительной
трудностью: в той мере, в какой он морален (вздох облегчения!), он безнравствен.
В XX веке основная линия этических переключений расположена не в схематизме
«нравственность — мораль», но в схематизме «вненравственность —
нравственность», в мучительных актах нового и нового рождения нравственности из
сгустков душевного хаоса. И только в таком рождении заново, в некой
противопоставленности облегченным вздохам морали нравственность обладает в XX
веке внутренней силой, насущностью, необходимостью, возможностью порождать
истинно свободные поступки, то есть быть действительно нравственностью.

В-третьих. Та же привилегированность исходной, изначальной
точки, характерная для современных нравственных перипетий, в отличие от акме
античности, исповеди средневековья или биографического, «романного тире» нового
времени — объясняет своеобразие той формы произведения, которая органична для
этой нравственной рефлексии, для обращения на себя (самодетерминация)
вседневных этических вопросительностей.

В самом деле, если в прошлые эпохи эта форма рефлексии
(воплощенной в поэтике определенного рода) легко обретала предметность,
отрываясь от непосредственной связи с личностью автора (конечно, опосредованная
связь с идеей авторства была, начиная с античности, совершенно необходима), то
в современности все обстоит иначе. Образ «культурного героя», воплощающего в
себе основные перипетии нравственности, неразрывные с самим этим образом, с
особым горизонтом личного бытия (Эдип, Прометей, Гамлет), этот образ теперь — в
наиболее характерных случаях — неразрывен с образом автора, в его поэтическом
во- и перевоплощении. Почти случайно, по ошибке наборщика возникшее название
трагедии В. Маяковского — «Владимир Маяковский» в этом отношении конгениально
времени. Думаю, что форма лирики [1] столь же необходима для
нравственно-поэтической перипетии нашего времени, как трагедия античности, храм
средневековья или роман, романное слово нового времени.

1 Здесь «лирика» — не поэтический жанр, но определение основ
поэтики XX века. Пабло Пикассо или Марк Шагал воплощают суть лирики нашего
времени не менее, чем Осип Мандельштам или Марина Цветаева.

Образы личности, персонифицированные ядра нравственных
перипетий XX века — это не воображаемые «Эдип», «Прометей», «Гамлет», «Дон
Кихот»… Это — трагедии «Владимир Маяковский», «Борис Пастернак», «Осип
Мандельштам», «Марина Цветаева», «Марк Шагал» (если ограничиться лишь русскими
темами и вариащтями). В этих лирических образах никогда не могут быть оборваны
кровеносные сосуды от произведения к неповторимой, изменяющейся, смертной
личности автора. Автор общается с читателем и — в нравственном плане — с
личностью другого человека как некто, не совпадающий со своим воплощенным
образом, некто, существующий в реальной жизни, во внепоэтической, случайной,
хаотической действительности. И одновременно это общение осуществляет
отделенный от этого индивида, воплощенный в произведение образ автора.
Соответственно, Я — читатель (или зритель) насущен для автора в своей (зрителя,
читателя) допоэтической, хаотической, «дикой», внекультурной плоти и в своем
поэтическом образе, в своей эстетической и нравственной сути, в своей воле
(свободе) довести до полного, завершенного воплощения на полпути остановленное,
сохраняющее стихийность камня, речи, красок произведение. И прежде всего
произведение, которое можно определить так: бытие автора на грани хаоса и космоса,
индивида и личности, накануне свободного изначального общения.

Но как бы ее ни определить, коренная «двойчатка» лирического
со-бытия («автор — произведение») всегда отсылает в XX веке к началу. К началу
произведения, застигнутого в момент его трудного создания; предметов и мира,
застигнутых в момент их — впервые! — формирования; нравственного поступка,
застигнутого в момент рождения из дикой, донравственной стихии. Поступка,
совершаемого в полной мере ответственности за окончательное превращение, за его
успех и за торможение в заклятой точке начинания. За навечную задержку этого
превращения. Причем и мгновенность (вот сейчас, в этот момент, в этой точке мир
начинается, вот сейчас, тотчас же он погибает…), и вечность (это начинание
вечно, кругами расходится в бесконечность) одинаково необходимы и для
нравственной, и для поэтической закраины современного бытия индивида в
горизонте личности…

В искусстве, по словам Б. Пастернака, «вечный этот мир весь
начисто мгновенен (как в жизни только молния). Следовательно, его можно любить
постоянно, как в жизни только — мгновенно». Или: «Весь век удаляется, а не
длится (любовь, удивленья мгновенного дань)».

В поэтике Мандельштама или Пастернака речь (именно речь)
идет о таком моем (даже подчеркнуто индивидуальном) созидании и восприятии мира
впервые, которое не только не исключает, но предполагает такие же (но совсем
иные) возвращения к началу у всех других, — не у всех «вообще», но у всех,
включенных в круг моего индивидуального общения, взаимообщения, — людей,
явлений природы, «листьев травы»… «И счастье сотен тысяч не ближе мне пустого
счастья ста…» (Б. Пастернак).

И само общение происходит, и сама нравственность заново
рождается в уединенных точках такого начала, — в каждой капле росы, в каждом
моменте бытия [1]. Но обязательно — каждый раз заново. И обязательно — каждый
раз извечное. До меня и отдельно от меня сущее. Звезды и добрые чувства.

1 Bот одно из гениальных изображений этой
нравственно-поэтической перипетии, принадлежащее Борису Пастернаку: «…
двойственность, без которой нет жизни… горе подкатывающих к сердцу и к горлу
качеств — родных, именных, тех же, что во мне законном, но излившихся за мои
контуры, весь век барабанящих по периферии.

Звезд в ковше Медведицы семь.

Добрых чувств на земле пять.

Набухает, звенит темь,

И растет, и звенит опять.

Не своей чешуей шуршим,

Против шерсти мира поем,

Лиру строим, словно спешим

Обрасти косматым руном.

(О. Мандельштам)

Из них построен мир. Я люблю его. Мне бы хотелось его
проглотить. Бывает, у меня учащается сердцебиенье от подобного желанья и
настолько, что на другой день сердце начинает слабо работать.

Мне бы хотелось проглотить этот родной, исполинский кусок,
который я давно обнял и оплакал и который теперь купается кругом меня,
путешествует, стреляется, ведет войны, плывет в облаках над головой,
раскатывается разливом лягушачьих концертов подмосковными ночами и дан мне в
вечную зависть, ревность и обрамленье… Это опять нота единства, которой
множество дано в озвучанье, для рожденья звука, на разжатых пястях октав. Это
опять — парадокс глубины.

Боже, до чего я люблю все, чем не был и не буду, и как мне
грустно, что я это я. До чего мне упущенная, нулем или не мной вылетевшая
возможность кажется шелком против меня [1]. Черным, загадочным, счастливым,
отливающим обожаньем. Таким, для которого устроена ночь Физически бессмертным И
смерти я страшусь только оттого, что умру я, не успев побывать всеми другими…

О неисключающих друг друга исключительностях, об абсолютах,
о моментальности живой правды… Мгновенье соперничает только с вечностью, но
больше всех часов и времен» (Дыхание лирики Из переписки Р.-М. Рильке, М.
Цветаевой и Б. Пастернака в 1926 году//Дружба народов. 1987 № 8. С. 263 — 264).

Эту подчеркнутую объективность, нравственно переживаемую как
откровение и художественно изображаемую как парадокс, эту извечность авторски
изобретаемого мира — каждого рассвета, каждого ливня, каждой травинки,
становящихся плотью стиха, полюсом нравственного сознания, — точно воплотил в
своей поэзии и выразил затем рефлективно опять же Борис Пастернак: «Для
выраженья того чувства, о котором я говорю (чувства объективности моего,
авторизованного мной мира, — В. Б.), Пушкин должен был бы сказать не о Татьяне,
а о поэме: знаете, я читал Онегина, как читал когда-то Байрона. Я не представлю
себе, кто ее написал. Как поэт он выше меня. Субъективно то, что только
написано тобой. Объективно то, что (из твоего) читается тобою или правится в
гранках, как написанное чем-то большим, чем ты» [1].

1 Дыхание лирики. Из переписки Р.-М. Рильке, М. Цветаевой и
Б. Пастернака в 1926 году//Дружба народов. 1987. № 6. С. 252.

Существен этот пастернаковский сдвиг «на поэму» пушкинского
парадокса, сосредоточенного в судьбе Татьяны.

В-четвертых, блоковский «артистизм» обнаружил сейчас — в
своем тайном ядре — не только игру ролей, но сопряжение различных форм
культуры, различных культурных образов. Эти различные формы культуры, различные
всеобщности (спектры смыслов) исторического бытия постепенно (а иногда порывами)
подтягивались в одно культурное пространство (XX века) и сопрягались в нем — не
иерархически, не по схематизму гегелевского «снятия» или просвещенческого
«прогресса», но одновременно, взаимосоотносительно, равноправно, с векторами в
обе стороны (от более ранней культуры — к позднейшей, от более поздней — к
более ранней… только еще предстоящей, предугадываемой). Различные смысловые,
но, значит, и нравственные… спектры: античный — средневековый —
нововременной; западный — восточный просто событийно оказались в сознании
современного человека (европейца, азиата, африканца) одновременными и
сопряженными друг с другом, вступили в сложное диалогическое сопряжение.

Событийно оказались… Это — крушение колониальных империй;
реальная информационная и экономическая всемирная связь; революционные сдвиги,
смещающие и сближающие разные временные пласты; соположение восточного и
европейского искусства, художественных форм антики, средневековья (иконопись) и
современных эстетических новаторств; принцип соответствия и принцип
дополнительности в физике, принципы, исключающие иерархическое гегелевское
«снятие»… Я сознательно перечислил самые различные по значимости феномены, в
совокупности затрагивающие все этажи жизни современного человека. Смыслы
различных культур осознаются (и реально существуют) в XX веке уже не как высшие
и низшие смыслы; каждый из них по праву претендует на всеобщность,
единственность, вершинность, хотя — в нашем современном сознании — они имеют
смысл (действительно культурный смысл) только в отношении друг к другу, только
в сопряжении и споре. Но именно в таком одновременном сопряжении (на грани —
как сказал бы М. М. Бахтин) они действительно осуществляются как феномен
культуры, как неисчерпаемые источники своего культурного смысла, заново порождаемого
и трансформируемого только в ответ на вопросы и сомнения других, столь же
всеобщих смыслов культуры, других актуализаций бесконечно-возможного бытия.

Индивид XX века существует, сознает и мыслит в промежутке
многих культур. Мыслит на той безобъемной грани, которая вне-культурна и
внутрикультурна, по определению, в одном и том же отношении. Но такое «мышление
на грани» и есть философский смысл (идеализация) собственной природы разума.

В этом одновременном и обратимом общении культур,
проникающем теперь в повседневные срезы быта, раскрывается и освобождается от
первоначального нигилизма и первоначальных ницшеанских соблазнов исходная идея
отбрасывания всех определений культуры к безначальному началу, к точке
превращения хаоса в космос. Теперь этот хаос осознается — одновременно и в том
же отношении — как абсолютно и безоговорочно до-и внекультурный и как
исключительно внутрикультурный, возникающий в точке превращения одного
культурного космоса (в пределе его развития) в другой культурный космос. В другую
форму бесконечного преобразования довременного хаоса в этот смысл человеческой
культуры. С особой парадоксальностью такая коллизия реализуется как раз в
отношении к нравственности. В XX веке отталкивание к абсолютному нравственному
началу осуществляется в … самой середине действительно культурного бытия, в
разуме действительно культурного индивида. Скажем, в точке перехода античных и
средневековых; средневековых и… нововременных перипетий; перипетий Запада и
Востока. И этот переход может осуществляться только разумом, только в разуме,
но ни в коем случае не в инстинктах и голых эмоциях…

В перипетиях современности всеобщее определение
нравственности (общение на грани различных нравственных трагедий; коллизии их
предельного перехода) оказывается вместе с тем неповторимым, особенным смыслом
нравственности XX века.

Теперь нечто вроде вывода: смысл современной нравственной
перипетии, воплощаемой в общении лирических образов, — это «впервые начинание»
известных и всеобщих нравственных форм — в точке, где их еще нет (хаос), в
точке их только возможного бытия. Но это означает: 1) ответственность и свобода
их начала; 2) ответственность и свобода извечного бытия (моего бытия) в этих
нравственных формах; 3) ответственность и свобода человеческого бытия накануне
этих форм нравственности, в «дырах» их небытия.

Так, по идее. Другое дело, что в сознании современного
человека коллизия эта обычно срабатывает в конце века совсем иначе, чем в
намеченном идеальном схематизме.

Близость нигилистической пропасти, рядоположенность самых
ранних и самых поздних по времени нравственных смыслов, соблазны различных
тоталитарных режимов, вбирающих в себя воли, страсти и личные цели «простых
людей» и освобождающих «винтики» от всякой индивидуальной ответственности за
свои поступки и многое-многое другое — все это облегченно разрешается в хитрых
попытках ухватиться за один из старых, добрых (сейчас он кажется особенно
близким) докультурных или в мораль вырожденных культурных смыслов. Тем более
что в историческом преображении он выглядит соблазнительно уютным, ладным,
бесконфликтным, наименее способным к рождениям и смертям. По большей части эти
умильные ретроспекции современного усталого сознания — сознания «на исходе…»
вообще ничего общего не имеют не только с началами нравственности, но и с
исторически укорененными нормами морали.

Будет ли это придуманный деревенский лад (затемнивший в
сознании толстовскую власть тьмы…); будет ли это вымышленный — в пафосе
перевернутых западных ценностных знаков — внеличностный и внеразумный Восток —
восток современного малообразованного европейца; будет ли это возрожденная
религиозность, лишенная культурного и духовного максимализма христианских
средних веков… Будет ли это социальная Утопия, относящая современность,
сегодняшнюю жизнь сегодняшних неповторимых людей (и всю реальную историю) к
предысторическим родовым мукам и дающая гетерогенной, индивидуализированной
современной жизни единую, общую («счастье сотен тысяч», «счастье миллионов»)
цель и направленность. В любом случае личная ответственность перекладывается
«на совесть» неких анонимных общностей (патриархальных, священных или
грядущих).

Все эти легко находимые ценностные утешения сразу же
подменяют нравственность заемными, где-то и когда-то имеющими смысл, сухими, однозначными
моральными нормативами. А поскольку современные нравственные перипетии, о
которых я вкратце только что сказал, особенно нетерпимы к моральным ссыханиям,
то все эти поспешные, надуманные (в том-то и горе!) проявления морали,
облегченные и усталые, оказываются предельно и рискованно безнравственными,
лишающими индивида всякой способности к свободному, ответственному
нравственному поступку, к «тайной свободе» Пушкина или Блока.

Теперь маленькое отступление. Как уже говорилось, нет
сомнений, что ясные, простые скрепы достойного человеческого общения необходимы
в нормальных, повседневных ситуациях нашей жизни: в XX веке необходимы не
менее, чем в иные века. Но сейчас хочу обратить внимание на другое, гораздо
более существенное.

Предполагаю, что именно в той нравственной перипетии XX
века, о которой только что шла речь, эти безусловные, элементарные зерна
вседневного общения, преобразованные в тигле XVII — XIX веков, а затем в
напряжениях последних десятилетий, резко отделенные от своих исходных моральных
оснований, «замкнутых на себя», приобретают особое значение, особый смысл. Эти
рефлексы межиндивидуального общения (подчеркну этот характерный для
современности момент) все более становятся неделимыми исходными основаниями
нормального человеческого общежития, нормального уживания человека с человеком.
В этом становлении особенно значима роль формального «буржуазного» равенства —
правового равенства людей. Сейчас, в XX веке, — это правила воспитанности,
имеющие прежде всего смысл обязательной личностной дистанции, разреженного
пространства «между людьми», насущного в дикой скученности современной жизни.
Смысл той «лакуны», в которой только и возможно отстраненно и отдельно
разглядеть в своем сиюминутном соседе по вагону, по квартире,. службе, очереди
не просто «соседа», но иного, самостоятельного индивида, которому необходимо
уступать (только тогда я смогу разглядеть и самого себя). Уступать место, не
расталкивать, не сказать резкого слова, не оскорбить, не стеснить. Быть верным
своему слову. Держаться внутреннего кодекса чести. Скорее доставить
неприятность себе, чем усложнить жизнь другому. Все эти сгустки исторического,
сословного, общежитейского опыта углубляются сегодня в подсознание,
освобождаются от патриархальных корней и заклятий. И чем более автоматичны,
просты, безоговорочны, вненравственны, «физиологичны» эти нормы бытового
общения, эти «как же иначе…» хорошо воспитанного человека, чем менее они
нуждаются в особом моральном обосновании, тем более они прочны и современны.
Чем меньше в них риторики и восклицательных знаков, чем безусловнее этот
синтаксис грамотного межиндивидуального (не «соборного») общения, тем значимее
их роль как исходных атомарных условий человеческого бытия.

Однако нормальное функционирование норм элементарной
воспитанности в напряженных перипетиях современной (XX век) нравственности не
так-то просто и безоблачно. «Гладко было на бумаге, да забыли про овраги, а по
ним ходить…» Во-первых, правила «благопристойного поведения» зачастую (здесь
существенно происхождение этих правил) оказываются тончайшей поверхностной
пленкой, скоропостижно разрываемой в роковые мгновения жизни. Во-вторых, связки
воспитанности, цивилизованности способны безболезненно вплетаться в любые
господствующие социальные связи, даже самого бесчеловечного происхождения.
Способны легко и тихо уживаться с самой невозможной сегодняшней мерзостью.
Микроячейки хорошего воспитания легко входят в гранитные блоки фашистского
порядка и сталинского концлагеря. Такое «вчерчивание в мерзость» облегчается
тем, что «правила хорошего тона» обычно имеют свои «меловые круги», магические
кольца, внутри которых эти правила действенны, но вне как бы и не существуют.
Правила эти безоговорочно действуют по отношению к людям «своего круга» —
своего рода, своего села, своего класса, своей расы. Но они стираются и
исчезают (вздох облегчения!) по отношению к чужакам, врагам, недочеловекам.
Причем обычно «круги кругов» стираются ступенями постепенно — от «чуть-чуть
повольнее» до полного исчезновения.

И чем содержательнее правила достойного общения, чем более
свято и памятливо они завязаны на исходных моральных (патриархальных, сельских,
расовых, социальных, идеологических) заклятиях, тем жестче и неотвратимее
власть «меловых кругов», тем легче оправдывается отказ от элементарной воспитанности
в предельных ситуациях («на войне, как на войне»), за околицей «своего круга»
(«инородцы» или, скажем, «буржуи» — нелюди).

Но и обратно. Чем более формальны, внесодержательны эти
обыкновения человеческого общения, тем более они, особенно в XX веке, глубоки,
основательны, действительно всеобщи. Абсолютно ненарушаемы («пока жив, иначе
себя вести не могу…»). Если вдуматься, это и понятно. Строгая формальность
норм индивидуальной воспитанности («уступать место…») — обратная сторона их
укорененности («корнями вверх…») в свободном и насущном общении отдельных,
полностью за себя ответственных индивидов — всегда, в любых условиях —
взаимозагадочных, неизвестных, бесконечных человеческих миров. Нет человека
выше меня, нет человека ниже меня. В жизни настоящего интеллигента элементарные
скрепы воспитанности оборачиваются изначальными, но вновь и вновь формируемыми
историческими определениями личного достоинства. Это и есть то ядро, вне
которого невозможен свободный нравственный выбор, трагедия и счастье внутренней
«тайной свободы».

Впрочем, здесь самое время непосредственно перейти к нашим
советским нравственным тупикам и надеждам конца XX века.

.

Назад

НЕТ КОММЕНТАРИЕВ

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ