ПО ТУ СТОРОНУ СОЦИАЛЬНЫХ НОРМ :: vuzlib.su

ПО ТУ СТОРОНУ СОЦИАЛЬНЫХ НОРМ :: vuzlib.su

4
0

ТЕКСТЫ КНИГ ПРИНАДЛЕЖАТ ИХ АВТОРАМ И РАЗМЕЩЕНЫ ДЛЯ ОЗНАКОМЛЕНИЯ


ПО ТУ СТОРОНУ СОЦИАЛЬНЫХ НОРМ

.

ПО ТУ СТОРОНУ СОЦИАЛЬНЫХ НОРМ

Как свидетельствуют история и эмпирические факты, любовь
представляет собой выход за рамки нормативной системы общества. Осуществление
такого выхода — задача исключительно трудная. Любовь является одним из немногих
способов такого проникновения по ту сторону норм и ценностей.

Когда говорят о преодолении господствующей в обществе
нормативной системы, обычно ссылаются на образы святого отшельника и сноба,
аскета и безудержного гедониста — богатство путей человеческого прорыва к иным
ценностям, иным жизненным ориентирам не может быть исчерпано каким-либо
перечислением. Но можно заметить, что все эти формы, в сущности, есть вхождение
в другую по содержанию, но аналогичную по способу существования нормативную
систему.

Считается также, что выход за рамки нормативности
осуществляется путем низвержения нравственных идеалов. И с этим трудно
согласиться. Культура творит не только позитивные, но и негативные идеалы, в
том числе идеалы безнравственности. Попытка утверждения несводимости
человеческого мира к нормам через апелляцию к аморальности осуществляется в
заколдованном кругу: приводит к возрождению нормативности. Нормативное сознание
как бы раздваивается и обретает форму ловушки: предоставляет право выбирать
между нормой нравственной и безнравственной, позитивной и негативной. Возникающее
между этими крайностями напряжение создает ту ценностно насыщенную, богатую
возможностями выбора среду, в которой у человека всегда сохраняется возможность
обновления, самооживления, игры. От возвышенности он может укрыться в
непристойности эпиталамического стиля [1], а затем спастись от распущенности,
повернувшись душой или просто лицом к образам порядочности. Человеческие
чудачества и безобразия, непристойности и эпатаж являются столь же
естественными и необходимыми проявлениями нормативности, как и образцы
«правильного», «хорошего», обычного и высоконравственного поведения. Как пишет
Ю. Лотман, «возникают правила для нарушений правил и аномалии, необходимые для
нормы» [2]. В сущности, идеал безнравственности столь же позитивен, так как в
нем воплощается не всякое отрицание господствующих норм, а лишь такое, которое
утверждает нравственное право человека на обесценение нормы, на оригинальность.
Но эта оригинальность не случайна. Она как бы вписана в семантику данной
культуры, опирается на те формы «аморальности», которые несут в себе
определенный позитивный смысл и могут быть расшифрованы, поняты. Например,
«гуманистическая фразеология, гуманистическая риторика и гуманистическое
тщеславие» (Хёйзинга) вербализированной, отрефлексированной и обретающей скрижальную
форму морали, отлитой в строгие формулы, дополняется гуманистическим смыслом
гедонических форм человеческого жиз-неутверждения. Гедоническое противостояние
«святости» есть гуманистическое сопротивление вне- и сверхчеловеческому. «Не
Опечалися, Но Паче Радуйся. Тогда ся Токмо Печалися, Егда Со-грешиши, Но и
Тогда В Меру, Да Не Впадеши Во Отчаяние И Не Погибнеши» (Стихи Покаянные. XVI
век). И герои Оруэлла в преступном телесном слиянии обретают свое человеческое
достоинство. Телесностью своей противостоят они бесчеловечной идее. И именно
через эту телесность воскрешается идея человечности.

1 См.; Хёйзинга Я. Осень средневековья. М., 1988. С. 119 —
121.

2 Лотман Ю. М. В школе поэтического слова. Пушкин.
Лермонтов, Гоголь. М., 1988. С. 159.

Всякая норма существует в многообразных формах ее нарушения,
отклонений от нее. Именно поэтому борьба с нормативностью, сопротивление ей
через нарушение, через поведенческое несогласие бесперспективна: она лишь
многообразит мир нормативности.

Любовь представляет собой единственный в своем роде и
наиболее трагичный вариант сопротивления нормативной системе общества —
практическое, реальное преодоление ее в единичных, «героических» актах и
состояниях жизни.

Сущность любви как выхода за рамки существующей
ценностно-нормативной системы в целом ярко проявилась уже на ранних этапах ее
существования. Пример тому — древняя легенда о Тристане и Изольде. Любовь для
древних кельтов — магические оковы, заклятье, судьба. Это заклятье, которое
нельзя не исполнить, — оно становилось единственным законом и «не существовало
больше ни долга, ни обычая, никаких других священных уз, кроме этих — «Гнетущих
Уз Все Выстрадавшей Любви» [1]. Неизбежность, неизбывность трагедийности и
непреодолимость, предзаданность, первичность по отношению ко всему
ценностно-нормативному миру человека — два момента, которые стали неразлучными
спутниками всякой идеи любви: они возникали при любой попытке осмыслить ее как
явление духовной жизни.

На смену любви-року, любви-судьбе и заклятью приходит идея
куртуазного союза. Рыцарь клянется: «Вы владеете мною безраздельно, вопреки
разуму, вопреки праву и вере…» [2] и совершает подвиги уже не во имя служения
родине или государю, но лишь во славу и во имя высокой любви. Прославление
души, свободной от быта, расчета, забот и даже от гнета судьбы, — своеобразный
исторический апофеоз идеи любви и постоянный лейтмотив ее дальнейшего развития.
Любовь — рок, то есть максимальная несвобода, и любовь — это возможность «быть
вопреки», быть в «свободе от»: это свобода, рожденная несвободой. Но это и
несвобода, рожденная свободой.

1 Бедье Ж. Роман о Тристане и Изольде М, 1985. С. 11.

2 Там же. С. 12.

Любовь несет с собой множество несчастий, любовная история
насыщена преодолениями. Но не потому, что она является формой борьбы, требующей
тайны, тревоги и постоянного завоевания любимой, как считал автор «Искусства
куртуазной любви» Андреас Капелланус. Любовь сама неизбежно выдвигает себе
преграды. Вернее, порождаемый ею выход за рамки существующей
ценностно-нормативной системы означает возникновение преград особого рода В
жизни и без любви в достижении целей, воплощении ценностей всегда существуют
большие или меньшие трудности. Но в данном случае в качестве преграды выступает
не то или иное событие, факт, отдельная норма или ценность, а вся
ценностно-нормативная система, хотя проявляться это трагическое отношение может
и в виде отдельных проблем и сложностей. В основе трагичности любящего —
конфликт «абсолютности» господствующих ценностей и их относительности в рамках
любви. Поэтому трагична не только и не столько несчастная, но и счастливая,
взаимная любовь, с еще большей силой выталкивающая двух любящих за рамки
обыденного и общепринятого: Ромео и Джульетта, Тристан и Изольда, Элоиза и
Абеляр, Анна и Вронский — трагические образы счастливой любви. «Трагическая
тень падает на

любовь не из недр ее самой — эту тень отбрасывает родовая
жизнь. Своими собственными силами и ради их целесообразного развертывания она
устремляется ввысь, к расцвету любви; но в тот самый миг, когда распускается
цветок любви, он посылает свой аромат ввысь, в сферу свободы, по ту сторону
всякой укорененности» [1].

1 Simmel G. Das Individuum und die Freiheit. Essais. Berlin
(West), 1984.

Трагичность любви находит свое наиболее полное проявление в
ее конечности: или умирает любовь, или умирает любящий. И то и другое —
результат, порождение невозможности существовать, быть в мире людей и
одновременно не быть среди них, ощутить восторг ценностной насыщенности жизни и
— еще острее — своей оторванности от целей и интересов, от миропонимания и
ориентации окружающих. И конечность и трагичность определяются противоречием
сущности любви и господствующего способа существования ценностного сознания.
Возможно, при историческом перерождении последнего любовь изменится в своем явлении,
так как уже не будет вырывать человека из ценностно-регулятивного контекста
общества и противопоставлять ему, превращать в парию, так как способ
существования человека в обществе будет аналогичен ценностному миру
современного любящего. В этом смысле любовь — пророчица: она вырывает человека
из настоящего и приоткрывает завесу над будущим.

.

Назад

НЕТ КОММЕНТАРИЕВ

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ