Глава 1. ГРАДАЦИИ В ОСОЗНАНИИ «Я» (КАЧЕСТВЕННОЕ ОПРЕДЕЛЕНИЕ: ПЕРЕД БОГОМ) :: vuzlib.su

Глава 1. ГРАДАЦИИ В ОСОЗНАНИИ «Я» (КАЧЕСТВЕННОЕ ОПРЕДЕЛЕНИЕ: ПЕРЕД БОГОМ) :: vuzlib.su

3
0

ТЕКСТЫ КНИГ ПРИНАДЛЕЖАТ ИХ АВТОРАМ И РАЗМЕЩЕНЫ ДЛЯ ОЗНАКОМЛЕНИЯ


Глава 1. ГРАДАЦИИ В ОСОЗНАНИИ «Я» (КАЧЕСТВЕННОЕ ОПРЕДЕЛЕНИЕ: ПЕРЕД
БОГОМ)

.

Глава 1. ГРАДАЦИИ В ОСОЗНАНИИ «Я» (КАЧЕСТВЕННОЕ ОПРЕДЕЛЕНИЕ:
ПЕРЕД БОГОМ)

Первая часть этого произведения беспрерывно отмечала
градацию в осознании Я. Сначала человек, не осознающий свое вечное Я (кн. III,
гл. II, а), затем человек, осознающий Я, в котором, однако же, содержится
вечность (кн. III, гл. II, б), причем внутри этих различений (1.1, 1.2, 2)
можно также выделить градации. Теперь перевернем диалектические термины всего
этого развития. Вот о чем идет речь. Такая градация осознания до сих пор
рассматривалась под углом зрения человеческого Я — такого, мерой которого
является человек; так она и разбиралась. Однако то же самое Я перед лицом Бога
обретает от этого новое качество или определение. Оно не является уже просто
человеческим Я, но таковым, которое — в надежде, что меня не истолкуют
превратно, — я назвал бы теологическим Я, или Я перед Богом. И какую же
бесконечную реальность оно обретает благодаря осознанию того, что существует
перед Богом, это человеческое Я, теперь существующее по мере Бога! Пастух,
являющийся таким Я перед стадом, будет лишь весьма низким Я; то же самое
относится к самодержцу, который является Я перед своими рабами, — это лишь
низшее Я, по сути, оно даже не является таковым, — ибо в обоих случаях масштаб
отсутствует. Ребенок, мерой которого пока были только его родители, станет Я,
когда во взрослом состоянии он будет иметь мерой государство; и какое же
бесконечное значение Бог придает Я, становясь его мерой! Мерой Я всегда
является то, что это Я имеет перед собою, и именно так и определяется «мера».
Подобно тому как складывают всегда величины одного порядка, всякая вещь, таким
образом, качественно тождественна своей мере; это мера, которая одновременно
является ее этическим правилом; стало быть, мера и правило выражают собою
качество вещей. Однако все обстоит иначе в мире свободы: здесь нечто не обладает
тождественным качеством со своим правилом и своей мерой, оно, однако же, само
ответственно за такую неопределенность, так что правило и мера — а они
остаются, несмотря ни на что, неизменными, когда приходит время вынести
суждение, — проявляют то, чем мы сами вовсе не являемся: наше правило и нашу
меру.

Прежняя догматика [19] не ошибалась — а она обращалась к
этому много раз, хотя более недавняя школа и хулила это, поскольку не понимала
сути и не находила в этом смысла, — не ошибалась, говорю я, несмотря на случающиеся
порой погрешности в практике, когда верила, что ужасное в грехе — это быть
перед Богом. Тем самым ведь доказана вечность адских мучений. Позднее, когда
мыслители стали более искушенными, было сказано: грех — это грех, он не
становится больше, оттого что совершен против или перед Богом. Странный
аргумент! Между тем даже юристы говорят об определенных преступлениях, разделяя
их в зависимости от того, совершены они против лица, находящегося на службе,
или же против частного лица, или же варьируют наказание в зависимости от того,
является ли преступление отцеубийством или же обычным убийством. Нет, прежняя
догматика не ошибалась, когда утверждала, что предстояние перед Богом возвышало
грех к бесконечной мощи. Ошибкой было бы рассматривать Бога лишь как некоторым
образом внешнее по отношению к нам, признавая, так сказать, что человек не
всегда грешит против него. Ибо Бог — вовсе не что-то внешнее по отношению к
нам, подобно, скажем, полицейскому агенту. Необходимо повторить еще раз: это Я
имеет идею Бога, однако это не мешает ему не желать порой того, чего желает
Бог, или не повиноваться ему. Грешат перед Богом не просто иногда, ибо всякий
грех — это грех перед Богом или, скорее, то, что превращает человеческую ошибку
в грех, — это осознание, которое было у виновного, — осознание того, что он
предстоит перед Богом.

Отчаяние сгущается по мере осознания Я; однако само Я
сгущается соответственно своей мере, а когда такой мерой является Бог, оно
концентрируется бесконечно. Я увеличивается с идеей Бога, и соответственно идея
Бога увеличивается вместе с Я. Только осознание предстояния перед Богом делает
из нашего конкретного, индивидуального Я бесконечное Я; и именно это
бесконечное Я как раз грешит перед Богом. Так, языческий эгоизм, несмотря на
все, что о нем могут говорить, был далеко не так качественно определен, как это
можно обнаружить у христианина; ибо Я язычника не предстояло перед лицом Бога.
Язычник и естественный человек имеют в качестве меры только человеческое Я.
Потому не будет, возможно, ошибкой с высшей точки зрения утверждать, что
язычество погрязло в грехе, однако в основе своей его грех состоял лишь в
отчаявшемся неведении Бога, неведении своего существования перед Богом; по
сути, это значило «быть без Бога в мире»*. Однако с другой точки зрения можно и
отрицать грех язычника (в узком смысле), поскольку язычник не грешил перед
Богом, а ведь всякий грех — это грех перед Богом. Разумеется также, в некотором
смысле то, что должно было, — безупречно, если я могу так выразиться, — часто
вытаскивать и выручать его в жизни, — это сама легкость его пелагианства [20],
она-то как раз его и спасала; однако грех его заключался в другом — как раз в
самой этой легкости. Напротив — и это можно утверждать не менее определенно, —
слишком суровое христианское воспитание [21] должно часто отбрасывать человека
в грех, когда сам способ рассматривать христианство чересчур для него суров, в
особенности в предшествующие моменты его жизни; однако тут, как бы в отместку,
более глубокая идея греха могла бы ему помочь.

Отчаявшийся грешит, когда перед Богом он не желает быть
собою или желает быть собою. Однако такое определение, хотя оно и имеет
преимущества в других отношениях (среди прочего и в особенности то, что оно
замечательно совпадает с Писанием, которое всегда определяет грех по сути как
непослушание), но, может быть, его природа чересчур духовна? Прежде всего,
ответим мы на это, определение греха никогда не может быть чересчур духовным
(оно является таким по крайней мере настолько, насколько оно эту духовность
подавляет); ибо грех — это именно категория духа. Но тогда — почему же чересчур
духовным? Если не говорить при этом об убийстве, воровстве, прелюбодеянии и
тому подобном?.. Но разве об этом не говорится? Разве определение греха не
предполагает упорства против Бога, неповиновения, бросающего вызов его
заповедям? Напротив, если применительно к греху говорить лишь об отдельных
ошибках, это значит с легкостью позабыть, что до определенного момента можно
быть во всем этом вполне на уровне среди людей, хотя при этом вся жизнь будет
являться грехом — грехом, который нам хорошо известен: наши ослепительные
пороки и наше упорство, когда по глупости оно не сознает или же намеренно не
желает замечать все то, что наше Я интимно должно Богу в порядке послушания за
все свои желания и самые тайные мысли, за чуткость слуха при восприятии и
покорность в следовании малейшим знакам Бога в его планах относительно нас.
Грехи плоти суть упрямство самых низких частей Я; но сколько раз великий демон
изгоняет отдельного демона *, ухудшая тем самым наше состояние. Ибо таков путь
всего мира: вначале грешат по слабости или ломкости; затем же — ну конечно,
затем может случиться и так, что человек научится прибегнуть к Богу и с его
помощью обретет веру, однако об этом мы не будем сейчас говорить, — затем он
отчаивается в своей слабости, и либо становится фарисеем, которого отчаяние
возвышает даже до некоторой легальной справедливости, либо же отчаяние ввергает
его снова в грех.

* См.: Павел. Поел, к Ефесянам: 2, 12: «…и были безбожники
в мире».

Стало быть, наша формулировка покрывает собою все
вообразимые формы греха и все его действительные формы; она определяет как раз
его решающую черту: быть причастным к отчаянию (ибо грех — это не проступок
плоти и крови, но согласие духа на такой проступок) и быть перед Богом.
Конечно, это всего лишь алгебраическая формула; в этом небольшом произведении
не место браться за то, чтобы описывать все грехи один за другим, впрочем,
подобная попытка не имела бы никакого шанса на успех. Здесь важно только то, что
это определение собирает в свою сеть все формы. А это оно делает, в чем легко
убедиться, если проверить его, устанавливая его противоположность: определение
веры, которым я руководствуюсь на протяжении всего этого трактата как
спасительным маяком. А верить — значит: будучи собою и желая быть собою,
погрузиться в Бога через собственную ясную прозрачность.

Однако очень часто забывают, что противоположностью греха
вовсе не является добродетель. Это было бы скорее языческим взглядом на вещи,
который довольствовался бы чисто человеческой мерой, не сознавая, что такое
грех и чем он является перед Богом. Нет, противоположностью греха является
вера; как сказано в Послании к римлянам, 14, 23: «А все, что не по вере, грех».
И одним из главных определений христианства является то, что противоположность
греха — не добродетель, но вера.

* См.: Матфей: 12, 24: «Фарисеи же, услышав сие, сказали: Он
изгоняет бесов не иначе, как силою веельзевула, князя бесовского».

.

Назад

НЕТ КОММЕНТАРИЕВ

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ