ДОПОЛНЕНИЕ К КНИГЕ IV. НЕ ЯВЛЯЕТСЯ ЛИ ТОГДА ГРЕХ ИСКЛЮЧЕНИЕМ (SJELDENHED)? (МОРАЛЬ) ::...

ДОПОЛНЕНИЕ К КНИГЕ IV. НЕ ЯВЛЯЕТСЯ ЛИ ТОГДА ГРЕХ ИСКЛЮЧЕНИЕМ (SJELDENHED)? (МОРАЛЬ) :: vuzlib.su

1
0

ТЕКСТЫ КНИГ ПРИНАДЛЕЖАТ ИХ АВТОРАМ И РАЗМЕЩЕНЫ ДЛЯ ОЗНАКОМЛЕНИЯ


ДОПОЛНЕНИЕ К КНИГЕ IV. НЕ ЯВЛЯЕТСЯ ЛИ ТОГДА ГРЕХ ИСКЛЮЧЕНИЕМ
(SJELDENHED)? (МОРАЛЬ)

.

ДОПОЛНЕНИЕ К КНИГЕ IV. НЕ ЯВЛЯЕТСЯ ЛИ ТОГДА ГРЕХ ИСКЛЮЧЕНИЕМ
(SJELDENHED)? (МОРАЛЬ)

Как было сказано в первой части, напряженность отчаяния
редка в этом мире. Однако поскольку грех — это отчаяние, поднятое к еще
большему качеству мощи, какова же должна быть его редкость! Странная трудность!
Христианство подчиняет все греху; мы попытались показать это во всей строгости:
и вот теперь мы пришли к такому необычному, действительно странному результату,
согласно которому грех вообще не существует в язычестве, но исключительно в
иудаизме и христианстве — да и там, несомненно, весьма редко.

И однако же этот тезис, хотя и лишь в некотором смысле,
совершенно верен. «Когда, будучи наставленным откровением Божьим о том, что
такое грех, пребывая перед Богом в отчаянии, человек не желает быть собою или
же желает быть собою», он является грешником… и понятно, что не часто можно
видеть человека, столь продвинутого, столь прозрачно-ясного для самого себя,
что он мог бы применить к себе эту формулировку. Однако что же отсюда следует?
Этот момент заслуживает внимания, ибо здесь мы оказываемся рядом с
диалектическим поворотом. Из того, что человек отчаивается лишь умеренно, еще
не следует на самом деле, что он вовсе таковым не является. Напротив: мы
показали, что огромное большинство людей пребывает в отчаянии, однако степень
его низка. Однако никакая заслуга тут не связана с высшей степенью. В глазах
эстетика, конечно, это явное преимущество, ибо его интересует лишь сила; но для
этика высшая степень отчаяния более удаляет от спасения, чем степень низшая.

И то же самое происходит с грехом. Жизнь большей части
людей, если представить ее в диалектическом безразличии, столь удалена от добра
(от веры), что она почти слишком не-духовна, чтобы именоваться грехом, почти
слишком не-духовна даже, чтобы именоваться отчаянием.

Значит, нет никакой заслуги в том, чтобы быть истинным
грешником, даже напротив. Однако, с другой стороны, как можно обнаружить
существенное осознание греха (а именно этого хочет христианство) в жизни, столь
погрязшей в посредственности, в болтливом обезьянничанье «других», чтобы ее
вообще можно было считать грехом *, — ибо она почти слишком не-духовна, чтобы
именоваться так, и, как говорит Эпикур, заслуживает лишь того, чтобы «ее
извергнуть».

* См.: I Послание Иоанна: 3,9: «Любовь Божия к нам открылась
в том, что Бог послал в мир Единородного Сына Своего, чтобы мы получили жизнь
через Него».

Вопрос между тем не совсем лишен смысла, ибо диалектика
греха просто настигает его другим способом. Как же возможно, чтобы жизнь
человека была в конце концов столь не-духовной, что кажется даже бесполезной,
что .и христианство становится к ней неприменимым, подобно, скажем, домкрату, с
которым не могут обращаться (а христианство подымает так же, как и домкрат),
когда вместо твердой земли нет ничего, кроме болот и трясин? Судьба ли это,
которой просто подчиняются? Нет, это собственное положение человека. Никто ведь
не рождается не-духовным; и, сколь бы ни были многочисленны те, кто в час
смерти не уносит с собой никакого другого итога своей жизни… это ведь не вина
жизни.

Но скажем же наконец напрямик, что так называемое
христианское общество (в котором, если считать на миллионы, все люди — добрые
христиане, так что можно насчитать столько же, ровно столько же христиан,
сколько вообще родилось людей) — это не просто жалкое издание христианства,
полное фантастических опечаток и нелепых пропусков и длиннот, — оно скорее
является злоупотреблением христианством: оно его профанирует. Если в малой
стране едва рождаются три поэта на поколение, то уж в священниках там нет
недостатка, их стадо превышает возможность занятости. В связи с поэтом говорят
о призвании, но в глазах толпы людей (а стало быть, христиан), чтобы быть
священником, достаточно сдать экзамен. Однако же, истинный священник — случай
еще более редкий, чем истинный поэт, и однако же само слово «призвание» по
происхождению своему лежит в компетенции религиозного. Но когда речь идет о
том, чтобы быть поэтом, общество настаивает на призвании, видит в этом величие.
Напротив, быть священником для толпы людей (а стало быть, христиан!), лишенных
всякой возвышающей идеи, — это попросту и без малейшей тайны in puris
naturabilis **, средство зарабатывать на жизнь. Здесь призвание сводится к
церковному приходу; говорят о том, чтобы получить этот приход (Kald ***
означает одновременно призвание и церковный приход); но иметь призвание… ну
что же! разве не говорят и об этом, когда упоминают о призвании-вакансии в
министерстве!

** лат.: «вполне естественно:», то есть здесь: «без
околичностей, без уверток».

*** «Призвание» — дат.: Kald, означает одновременно и
«церковный приход», равно как и «вакансию» на службе. — Ред.

Увы! Сами злоключения этого слова в христианстве
символизируют у нас всю судьбу христианства. Несчастье не в том, что о нем не
говорят (точно так же, как несчастье тут — не в том, что священников не
хватает), но в том, что о нем говорят таким образом, что в конце концов толпа
больше не думает об этом (точно так же, как эта же толпа вкладывает не больше
смысла в то, чтобы быть священником, чем в то, чтобы быть вполне земным купцом,
нотариусом, переплетчиком, ветеринаром и так далее), ибо священное и
возвышенное перестали производить впечатление, о них даже говорят как о чем-то
устаревшем, вошедшем в обиход бог весть когда, так же как и многое другое. Что
же удивительного в том, что наши люди — раз уж они не чувствуют возможности
защиты своего собственного отношения — ощущают необходимость защищать
христианство!

Но по крайней мере это должно быть важно для священников,
пасущих верующих! И для верующих, которые верят! Но верить — это как любить,
эти два состояния настолько похожи, что/по сути, в том, что касается
воодушевления, самый влюбленный из влюбленных — всего лишь подросток рядом с
верующим. Поглядите на человека, который любит. Кому не известно, что он
способен беспрерывно, день за днем, с утра до вечера и с вечера до утра,
говорить о своей любви! Но кто из вас поверил бы, что ему пришло в голову
говорить, как все обычные люди! что он не отвернулся бы с отвращением, если бы
ему пришлось доказывать в трех .пунктах, что в его любви все же есть некий
смысл!.. почти как это делает священник, когда он доказывает в трех пунктах
действенность молитв, — ведь они настолько упали в цене, что есть нужда в трех
пунктах, чтобы они могли вновь обрести хоть немного престижа, — или же, что также
похоже, но еще немного смешнее, — когда в трех пунктах доказывают, что молитва
есть блаженство, превосходящее всякое понимание. О дорогой, бесценный
Антикли-макус! говорить; что нечто, превосходящее понимание, доказывается тремя
основаниями, каковые, если они хоть чего-то стоят, не должны ведь превосходить
понимание, но, напротив, должны окончательно убедить его в той очевидности, что
это блаженство его не превосходит; как если бы, действительно, основания не
попадали всегда в сферу досягаемости разума! Однако для того, что лежит в сфере
досягаемости разума — и для того, кто в это верит, — такие три основания
оказались бы столь же лишенными смысла, как для вывесок таверн — три бутылки
или три оленя! Но продолжим: что внушило бы влюбленному мысль доказательно
защищать свою любовь, признавая тем самым, что эта любовь для него — не
абсолют, высший абсолют! Как поверить в то, что он думает об этой любви
вперемешку с враждебными возражениями, и что отсюда и рождается его
доказательная защита; иначе говоря, как поверить, что он способен или готов
признать, что он вовсе не влюблен, признать, что он не таков? Попробуйте
предложите ему держаться этого языка, — понятно, что он примет вас за
сумасшедшего, а если, помимо того, что он влюблен, он также хоть немного психолог,
будьте уверены, что он заподозрит автора предложения в том, что тот никогда не
знал любви, или же в том, что тот хочет, чтобы влюбленный невольно предал свою
любовь, отказался от нее… ее же защищая! Разве тут нет ослепительного
доказательства того, что влюбленному, истинному влюбленному, никогда бы не
пришло в голову доказывать свою любовь в трех пунктах или же защищать ее; ибо
больше, чем все эти пункты вместе, и больше, чем любая защита, значит то, что
он просто любит. А тот, кто доказывает и доказательно защищает это, вовсе не
любит, но притворяется таковым и, к несчастью или же к счастью, делает это так
глупо, что лишь выдает тем самым свой недостаток любви.

И точно так же речь идет о христианстве, когда о верующих
священниках говорят, что они «защищают» христианство или же окружают его
основаниями; однако если при этом они не растворяют его в понятии, желая
спекулятивно поместить его туда, то это называют проповедью, и христианство
весьма высоко ставит такой род проповеди… и ее слушателей. Вот почему
христианство столь далеко от того, чем оно себя называет, а большая часть людей
настолько лишена духовности, что в строгом христианском смысле нельзя вообще
считать их жизнь грехом [24].

.

Назад

НЕТ КОММЕНТАРИЕВ

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ