Глава III. ГРЕХ – ОТРИЦАТЬ ХРИСТИАНСТВО MODO PONENDO И ОБЪЯВЛЯТЬ ЕГО НЕПРАВДОЙ ::...

Глава III. ГРЕХ – ОТРИЦАТЬ ХРИСТИАНСТВО MODO PONENDO И ОБЪЯВЛЯТЬ ЕГО НЕПРАВДОЙ :: vuzlib.su

3
0

ТЕКСТЫ КНИГ ПРИНАДЛЕЖАТ ИХ АВТОРАМ И РАЗМЕЩЕНЫ ДЛЯ ОЗНАКОМЛЕНИЯ


Глава III. ГРЕХ – ОТРИЦАТЬ ХРИСТИАНСТВО MODO PONENDO И ОБЪЯВЛЯТЬ ЕГО
НЕПРАВДОЙ

.

Глава III. ГРЕХ – ОТРИЦАТЬ ХРИСТИАНСТВО MODO PONENDO И
ОБЪЯВЛЯТЬ ЕГО НЕПРАВДОЙ

Это грех против Духа Святого. Здесь Я поднимается к высшей
степени отчаяния; оно просто отбрасывает от себя христианство, оно
рассматривает христианство как ложь и неправду, — какую же ужасающе отчаянную
идею самого себя должно иметь это Я! Подъем мощи греха возникает, когда его
истолковывают как войну между человеком и Богом, в которой человек изменяет
свою тактику: возрастание его мощи состоит в том, что он переходит от защиты к
наступлению. Вначале грех — это отчаяние; и борются, ускользая ** от него.
Затем приходит иное отчаяние, когда отчаиваются в своем грехе; здесь также
борются, ускользая или же укрепляясь на позициях отступления, всегда однако же
pedem referens ***. Затем наступает перемена тактики: хотя он все больше и
больше погружается в самое себя и таким образом уходит от борьбы, однако здесь
можно сказать, что грех приближается и становится все более и более решительно
собою. Отчаиваться в отпущении грехов — это определенное позитивное отношение
перед лицом предложения божественного милосердия; это уже больше не грех,
который отступает, и не простая защита. Ведь считать христианство неправдой и
ложью — это уже нападение. Вся предшествующая тактика давала в целом
преимущество противнику. Теперь же наступает грех.

Грех против Духа Святого — это позитивная форма яростного
возмущения *.

* дат.: Forargethed, то есть уже не просто «досада», но
«активная злость», «яростное возмущение».

Догмат христианства — это догмат богочеловека, родство между
Богом и человеком при сохранении, однако же, возможности возмущения в качестве
гарантии, которой Бог вооружился против человеческой фамильярности. Возможность
возмущения — это диалектическое прибежище всего христианства. Без него
христианство опускается ниже язычества и попадает в такие химеры, что язычник
посчитал бы его вздором. Быть столь близко к Богу, что у человека появляется
мощь, смелость, обещание приближения к Христу, — какая человеческая голова
могла бы когда-нибудь об этом подумать? А если принимать христианство
беспристрастно, все целиком, без условий или смущения, с некоторой небрежностью,
тогда, если всю ту божественную поэму, которой было язычество, считать
человеческим безумием, то христианство — это все же изобретение безумия
божественного: подобный догмат мог возникнуть лишь в мышлении Бога, который
лишился разума, — так должен заключить человек, чей собственный разум пока еще
невредим. Воплощенный Бог, если человек без особых ломаний готов был бы стать
его приятелем, оказался бы кем-то вроде принца Гарри у Шекспира.

Бог и человек — это две природы, которых разделяет
бесконечное различие качеств. Всякая доктрина, которая не желает с этим
считаться, для человека является безумием, а для Бога — богохульством. В
язычестве именно человек приводит Бога к человеку (антропоморфные боги); в
христианстве именно Бог делает себя человеком (богочеловек), однако в
бесконечном человеколюбии своей милости, своего милосердия Бог ставит одно
условие — единственное, которого он не может ставить. В этом и состоит печаль
Христа, что он вынужден ставить это условие, он вполне мог унизиться до образа слуги,
вытерпеть мучения и смерть, призвать нас всех прийти к себе, пожертвовать своей
жизнью… но вот возмущение, о нет! он не может снять возможности возмущения.
О, единственное в своем роде действие! и неразгаданная печаль его любви, это
бессилие самого Бога, а в другом смысле — и его отказ желать этого; это
бессилие Бога, — даже его он сам хотел, чтобы этот акт любви не превратился для
нас в нечто прямо противоположное, в наше крайнее несчастье! Ибо худшее для
человека, еще худшее, чем грех, — это возмущаться Христом И упорствовать в этом
возмущении. И именно этому Христос, который есть «любовь»**, все же не в
состоянии помешать.

** «Любовь», «страсть» — дат.: Kjerlighed, в нынешней
орфографии: Каегlighed.

Посмотрите, он говорит нам: «Блаженны те, которые не
возмущаются против меня»*. Ибо большего он сделать не может и сам. О, бездонное
противоречие любви! Как раз сама эта любовь мешает ему иметь достаточно
твердости, чтобы завершить этот акт любви; увы! разве она не делает человека
таким несчастным, каким он никогда иначе не сумел бы стать.

Но попробуем рассуждать об этом как люди. О горе души,
которая никогда не ощущала такой потребности любить, когда жертвуют всем для
любви, горе души, которая, следовательно, никогда этого не умела! Однако если
бы такое самопожертвование ее любви открыло бы ей средство причинить худшее
несчастье другому, любимому существу, — что бы она сделала? Либо любовь утратит
в ней свою побудительную энергию и из мощной жизни она впадает в немые сомнения
меланхолии, и, удаляясь от любви, не осмеливаясь предпринять действие, о
котором она смутно подозревает, эта душа изнеможет и падет не от самого
действия, но от страха перед его возможностью. Ибо подобно тому, как некая
тяжесть весит бесконечно больше, если она находится на крайней точке рычага и
ее должен снять кто-то другой, всякий акт весит бесконечно больше, становясь
диалектическим, и его бесконечная тяжесть увеличивается, когда эта диалектика
осложнена любовью, когда все, что любовь старается сделать для любимого,
например заботливое внимание к нему, кажется, напротив, его расхолаживает. Либо
любовь победит, и через эту любовь человек осмелится действовать. Однако в
своей радости любить (а любовь — всегда радость, в особенности когда она —
жертва) его глубокая печаль будет — самой этой возможностью действовать! Но
разве не в слезах он совершит это действие своей любви, совершит это
самопожертвование (в котором он сам находит столько радости), ибо всегда на
том, что я назвал бы образом истории внутреннего, чувствуется роковая тень возможного!
И однако же, без этой царствующей тени разве его акт был бы актом истинной
любви? Не знаю, дорогой читатель! Но что бы ты ни делал в жизни, теперь напряги
свой мозг, отбрось все уловки, хоть один раз продвинься к открытости, обнажи
свои чувства до самых внутренних уголков, сокруши все стены, которые обычно
отделяют читателя от его книги и прочти Шекспира — ты увидишь конфликты,
которые заставят тебя вздрогнуть! Однако перед настоящими конфликтами —
религиозными — даже сам Шекспир, похоже, отшатнулся в страхе. Возможно, чтобы
найти себе выражение, они терпят только язык богов. Этот язык запрещен для
человека; ибо, как хорошо сказал некий древний грек, люди учат нас говорить, а
боги — молчать.

* См.: Матфей: 11, 6: «…и блажен, кто не соблазнится о
Мне».

Это бесконечное различие качеств между Богом и человеком —
вот повод для возмущения, возможности которого никак нельзя избежать. Бог
сделался человеком из любви, и он говорит нам: видите, что значит быть
человеком; однако он добавляет: берегитесь, в то же самое время я Бог… и
блаженны те, кто не возмущается передо мною. А если он, будучи человеком,
обретает внешний вид смиренного слуги, то это потому, что этот смиренный образ
должен свидетельствовать всем нам о том, что никогда никто не должен считать
себя исключенным из возможности приблизиться к Богу, равно как и о том, что для
этого не нужно ни престижа, ни кредита. И действительно, он смирен. Обратитесь
ко мне, говорит он, и придите убедиться, что значит быть человеком, но и
берегитесь, ибо в то же самое время я Бог… и блаженны те, кто не возмущается
против меня. Или с другой стороны: отец мой и я — одно, и, однако же, я тот
человек, довольствующийся малым, тот смиренный, бедный, заброшенный, отданный
человеческому насилию… и блаженны те, кто не возмущается против меня. И этот
человек, довольствующийся немногим, каковым я являюсь, — это тот же человек,
благодаря кому глухие слышат, благодаря кому слепые видят, а хромые идут, и
исцеляются прокаженные, и воскресают мертвецы… да, блаженны те, кто не
возмущается против меня.

Вот почему эти слова Христа, когда о нем проповедуют, — и,
принимая на себя ответственность перед всевышним, я осмеливаюсь утверждать это
— имеют такое значение; если не столько же, сколько слова освящения в Кане, то
по крайней мере столько, сколько слова Послания к коринфянам: пусть каждый
исследует себя *. Ибо это слова самого Христа, и необходимо, в особенности для
нас, христиан, без передышки напоминать себе о них, повторять их, твердить их
себе вновь и вновь — каждому в отдельности. Повсюду ‘, где о них умалчивают, во
всяком случае, повсюду, где христианское изложение не проникнуто их сознанием,
христианство есть просто богохульство. Ибо без стражей или слуг, которые
открывали бы ему путь и давали людям понять, кто же тот, кто грядет, Христос
проходил здесь в смиренном обличье слуги. Но риск возмущения fax, в глубине его
любви — там и была печаль!) хранил его и хранит сейчас, оставаясь подобно
разверстой пропасти между ним и теми, кого он любит более всего и кто наиболее близок
к нему.

* См.: 1 Послание к Коринфянам: 11, 28: «Да испытывает же
себя человек, и таким образом пусть ест от хлеба сего и пьет из чаши сей».

1 А почти все христиане о них умалчивают; потому ли, что они
действительно не сознают, что сам Христос столько раз с таким внутренним
ударением говорил нам о необходимости остерегаться возмущения, а ближе к концу
своей жизни [27] повторял эти слова даже апостолам, верным ему с самого начала,
которые все оставили ради него? или же потому, что наши христиане молчаливо
находят эти предостережения Христа чересчур беспокойными, поскольку
многообразный опыт показывает, что можно вполне верить в Христа, никогда не
испытав и малейших поползновений к возмущению. Однако не является ли это
ошибкой, которая должна в один прекрасный день ясно проявиться, когда
возможность возмущения произведет отбор среди так называемых христиан?

Тот, кто действительно не возмущается, — его вера есть
поклонение. Однако поклоняться — что означает верить — значит вместе с тем, что
различие природы между верующим и Богом сохраняется как бесконечная пропасть.
Ибо мы находим в вере риск возмущения в качестве ее диалектической энергии
(или: средства) [1].

1 Здесь возникает небольшая проблема для наблюдателей.
Предположим, что все священники здесь или где угодно, священники, которые
проповедуют или пишут, являются верующими христианами. Как же получается, что
мы никогда не слышали и не читали молитвы, которая между тем была бы весьма
естественна для наших дней: «Отче небесный, я благодарю тебя за то, что ты
никогда не требовал от человека понимания христианства! в противном случае я
был бы последним из несчастных. Чем более я пытаюсь его понять, тем более
нахожу его непонятным, тем более нахожу только возможность возмущения. Вот
почему я прошу тебя всегда усиливать это во мне».

Такая молитва была бы действительно ортодоксальной, а если
предположить, что уста, ее творящие, искренни, она оказалась бы одновременно
безупречно ироничной для всей теологии наших дней. Однако присутствует ли
действительно здесь вера? [28]

Однако возмущение, о котором здесь идет речь, позитивно
совсем иначе, поскольку рассматривать христианство как неправду и ложь — это
значит рассматривать так же Христа.

Чтобы проиллюстрировать такой тип возмущения, неплохо было
бы рассмотреть его различные формы; поскольку в принципе оно всегда проистекает
из парадокса (то есть от Христа), мы обретаем его всякий раз, когда определяют
христианство, а это нельзя сделать, не высказываясь о Христе, не имея его
присутствующим в нашем духе *.

* лат.: «в духе», «в сознании»: in mente.

Низшая форма возмущения, по-человечески наиболее невинная, —
это оставить нерешенным вопрос о Христе, заключить о том, что нельзя позволить
себе вынести заключение, сказать, что не веришь, но воздерживаешься от
суждения. Такое возмущение, ибо это все же возмущение недоступно большинству, —
настолько полно было забыто «Ты должен» христианского императива. Отсюда
вытекает и то, что никто не видит возмущения в попытке отодвинуть Христа в
разряд безразличных вопросов. Однако такое послание, свойственное христианству,
может означать для нас только высший долг, состоящий в том, чтобы выносить
заключение относительно Христа. Его существование, факт его нынешней и прошлой
реальности господствует над всей нашей жизнью. Если ты это знаешь, возмущением
является заключать, что об этом у тебя нет никакого мнения.

Однако во времена, подобные нашим, когда христианство
проповедуется со всем известной посредственностью, следует прислушиваться к
этому императиву с некоторой осторожностью. Ведь сколько тысяч людей,
несомненно, слышали, как проповедуется христианство, не слыхав при этом ни
слова о таком императиве. Однако задним числом притворяться, что об этом у нас
нет никакого мнения, — это возмущение. Это ведь, по сути, означает отрицание
божественности Христа, отрицание его права требовать от каждого, чтобы он имел
некое мнение. Бесполезно отвечать на это, что мы при этом не выносим суждение,
что мы не говорим «ни да, ни нет по поводу Христа». Ведь тогда нас спросят,
безразлично ли нам знать, должны мы или нет иметь мнение относительно Христа. И
если мы ответим «нет», мы окажемся в собственной ловушке; а если мы ответим
«да», христианство все равно проклянет нас, ибо все мы должны иметь об этом
некое мнение, то есть мнение о Христе, и никто не должен иметь дерзость
рассматривать жизнь Христа как несущественное курьезное событие. Когда Бог
воплощается и становится человеком — это не фантазия, не что-то вроде
рискованного предприятия, затеянного, возможно, чтобы избежать той скуки, которая,
по дерзкому слову некоторых [29], неизменно сопровождает существование Бога;
короче, это происходит отнюдь не ради приключения. Нет, этот акт Бога, этот
факт — это сама серьезность жизни. И, в свою очередь, самое важное в этой
серьезности — это то, что главный долг всех состоит в том, чтобы иметь об этом
некоторое мнение. Когда монарх проезжает через провинциальный город, для него
было бы оскорбительным, если бы чиновник без веского оправдания не вышел его
поприветствовать; но что бы он подумал о чиновнике, который притворился бы, что
вовсе не заметил приезд короля в город, который пытался бы играть роль частного
лица и «плевал бы и на Его Величество, и на хартию!» И так же обстоит дело,
когда Бог соизволяет сделаться человеком… а вдруг некто (а ведь человек перед
Богом — все равно что чиновник перед королем) находит уместным заявить: да! это
как раз то, о чем я не собираюсь иметь своего мнения. Ведь так говорят,
принимая аристократический вид, только о том, что в глубине души презирают;
точно так же за этим высокомерием, которое считает себя беспристрастным, нет
ничего, кроме презрения к Богу.

Вторая форма возмущения, все еще негативная, — это
страдание. При этом человек, несомненно, чувствует для себя невозможным
игнорировать Христа, он не в состоянии оставить подвешенным весь этот вопрос о
Христе, когда возвращается в суету жизни. Однако он все так же остается
неспособным верить, спотыкаясь всегда в одной и той же точке — парадоксе. Если
угодно, это даже своеобразное воздание должного христианству, поскольку все
здесь сводится к убеждению, что вопрос: «Что ты думаешь по поводу Христа?» —
это и в самом деле камень преткновения. Человек, таким образом споткнувшийся и
впавший в возмущение, проходит через всю свою жизнь как тень — жизнь для него
растрачивается понапрасну, поскольку он в глубине души все время возвращается
все к той же проблеме. И эта его нереальная жизнь хорошо выражает (как в любви
это делает страдание любви несчастной) всю глубокую сущность христианства.

Последняя форма возмущения — это та, которая разбиралась в
последней главе, то есть форма позитивная. Она рассматривает христианство как
неправду или ложь, она отрицает Христа (его существование, хотя он был тот, кто
велел миру быть) в манере докетов [30] и рационалистов: то есть либо Христос —
это уже не индивид и имел лишь внешне человеческий образ, либо он просто
человек, индивид; так он растекается в поэзию и миф, не претендующие на
реальность вместе с докетами, — или же вместе с рационалистами погружается в
реальность, которая не может претендовать на божественную природу. Это
отрицание Христа, парадокса, в свою очередь, подразумевает отрицание и всего
остального в христианстве — греха, отпущения грехов и так далее.

Такая форма яростного возмущения — это грех против Духа
Святого. Подобно тому как евреи говорили, что Христос изгоняет дьяволов с
помощью главного дьявола *, так и это возмущение делает из Христа изобретение
дьявола.

* См.: Матфей: 12. 24

Этот скандал есть грех, возведенный к своей высшей мощи, его
трудно бывает встретить, поскольку обычно грех не противопоставляют вере
(Тгое), как это надлежит делать христианству.

Напротив, именно это противопоставление составило основу
всего этого произведения; начиная с первой части (кн. I, гл. 1), мы
сформулировали состояние Я, когда отчаяние полностью отсутствует: в отношении к
самому себе, желая быть собою, Я погружается посредством собственной ясной
прозрачности в ту силу, которая его полагает. А эта формула, в свою очередь,
как мы много раз напоминали, является определением веры [3].

.

Назад

НЕТ КОММЕНТАРИЕВ

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ