Легитимность, идентичность, служение :: vuzlib.su

Легитимность, идентичность, служение :: vuzlib.su

20
0

ТЕКСТЫ КНИГ ПРИНАДЛЕЖАТ ИХ АВТОРАМ И РАЗМЕЩЕНЫ ДЛЯ ОЗНАКОМЛЕНИЯ


Легитимность, идентичность, служение

.

Легитимность, идентичность, служение

Метафизический (трансцендентальный) уровень бытия вообще
играет важную, если не центральную роль в социальной практике. Например,
проблема власти это отнюдь не проблема силы. Не менее важна проблема принятия
власти, а это есть проблема выбора и самоопределения, то есть — проявления
человеческой свободы. Это наглядно демонстрируют Карабах, Босния, Косово и
многие другие «горячие» точки. Люди имеют власть, правительство и законы, но
они хотят изменить свою жизнь и меняют ее, оказываясь в ситуации типологически
лиминальной. Этот аспект лиминальности составляет серьезную проблему для
современной России. Российский правовой нигилизм опасен для новой демократии. И
это трансцендентальная проблема личностного выбора и самоопределения. Поэтому
одной и задач современной российской демократии является технологическая
проблема лиминальности, которая включает использование практически всех
отмеченных выше средств, может быть, исключая войну. Думается, что, в принципе,
каждая культура, в том числе в стадии спокойного развития, нуждается в
технологии лиминальных процессов, а также во весьма специфичном менеджменте
этими процессами.

Именно в государстве часто видится главное объединяющее
начало. Именно так понимают патриотизм российские государственники, как некую
сущность, во имя и ради которой должны существовать люди. Действительно, пока
власть не воспринимается как элемент идентичности, пока не произойдет законный
брак между народом и властью, нормальное российское национальное (в
цивилизованном смысле) государство не состоится. Но по какому праву человек
должен идентифицировать себя с конкретным государством? Только потому, что он
имел счастье или несчастье родиться на территории, подконтрольной — причем, в
силу довольно случайных обстоятельств — конкретной государственной машине, а
еще точнее — людям ею завладевшим? Еще М.Вебер отмечал, что государство —
человеческое сообщество, которое на некоторой территории с успехом претендует
на монополию легитимного насилия. Сообщество, а не безличный Молох! И насилия —
легитимного, то есть добровольно признаваемого.

Проблема легитимности государства — фундаментальный вопрос
всей политической философии. Важность легитимности состоит в том, что именно
она обеспечивает нормальную жизнь социального организма как единого целого — не
властное насилие государства, а легитимность, как добровольное признание закона
и подчинение ему. Вопрос о легитимности встает только в ситуациях кризиса,
когда она ставится под вопрос. Опять же — не существование государства, а
легитимность! И если она лишается основания, то рушится любое государство.

Но тогда надо сначала разобраться в том, что образует такое
сообщество и лежит в основе легитимности. Одна из наиболее убедительных моделей
образования государства была предложена П.Бурдье,
согласно которому, государство есть завершение процесса концентрации различных
видов ресурсов («капиталов»): физического принуждения, т.е. средств насилия
(армия, полиция и т.д.); экономических (полезных ископаемых и прочих природных
ресурсов, финансовых средств, форм собственности); культурных или
информационных, под которыми Бурдье понимает язык, менталитет, способы
трансляции и коммуникации кодифицированных смыслов; символических (право,
конфессиональность, ритуалы, почести, привилегии, праздники и т.п.).

Концентрация метакапитала и контроля над владельцами
капиталов и есть создание государства. Начаться концентрация может вокруг
любого из капиталов, но процесс может успешно завершиться только если
построение государства сопровождается созданием своего рода исторической
трансцендентальности, имманентного всем подданным, когда в сознание внедряются
формы и категории восприятия и мышления. Тем самым, создаются обстоятельства
как бы непосредственного согласования габитусов, являющегося основанием
некоторого рода консенсуса по совокупности взаимопризнаваемых бесспорных истин,
составляющих здравый смысл.

Речь, таким образом, идет об общей идентичности, а еще
точнее — культурной идентичности: с какой культурой отождествляет себя человек,
за кого он сам себя держит. И в самом деле, объединяет людей, прежде всего
отнюдь не идеология и даже не столько религия, сколько сознание принадлежности
некоей культуре. Речь идет не только и не столько о сфере культуры, том, чем
занимаются учреждения культуры, сколько о специфическом образе жизни,
особенностях отношения человека к миру, другим людям, самому себе, своему месту
в мире, среди других людей.

С точки зрения П.Бурдье, культура как информационная
рефлексия — один из ресурсов (капиталов) формирования социальных систем, наряду
с «капиталами»: влияния (власти), финансами, природной средой и т.д. Другими
словами, идентичность — один из ресурсов возникновения и развития . С точки
зрения различных концепций автопоэзиса (саморазвития и самовоспроизводства)
идентичность — фактор, обеспечивающий устойчивость системы в процессе ее
развития, в том числе и колебательного и кризисного. Только в случае сохранения
внутренней идентичностии системы можно говорить о ее динамике как динамике
чего-то целостного.

С точки же зрения синергетической, в известной степени
обобщающей современные концепции и подходы к объяснению процессов развития,
самоорганизация может начаться в любой точке притока новых ресурсов — без
такого притока нарастание негэнтропии невозможно.
Применительно к социальным системам это означает, что культурогенез как
появление новых парадигм, нормативно-ценностных систем может начаться вокруг
самых различных источников притока ресурсов. Как для образования жемчуга
необходима песчинка или соринка, попадающая под мантию жемчужницы и на которую
начинает наслаиваться перламутр, так и культура образуется там где возникает
приток ресурсов: на основе благоприятных природных условий, финансовых потоках,
аккумулировании военной властной силы, новом религиозном опыте…

Именно идентичность обеспечивает легитимность, а если есть
легитимность, то у власти нет необходимости давать приказы и совершать насилие,
чтобы упорядочить социальный мир: он будет существовать столь долго, сколь
государство способно воспроизводить условия идентичности — как пишет П.Бурдье,
— производить инкорпорирование когнитивной структуры, согласование с
объективными структурами и таким образом обеспечивать веру — доксическое
подчинение установленному порядку.

Хорошо известен факт: между экономическим развитием и
способом хозяйствования, политическим строем нет однозначной зависимости.
Экономический рост возможен как на основе рыночной экономики, так и
распределительно-командной, как в условиях демократического разделения властей,
так и в условиях жесткого политического режима. Примеров тому в истории много.
Но нет и не может быть развития в обществе, в котором у людей нет чувства
общности, общей судьбы, общего пути.

Вопрос носит даже более принципиальный характер. Успешное
продвижение российского общества на пути к достойной жизни существенно
тормозится господствующим до сих пор экономико-центристского подходом к
реформам, суть которого — изменить денежные потоки. По мере же их стабилизации,
все проблемы решатся якобы сами собой. Однако, ситуация, в которой оказались
современная Россия и все пост-советские регионы, предполагают существенно иной
подход. Человек — не только результат, продукт общественного развития, но и
источник, начало этого развития. И поэтому, если реформы проводятся не в
интересах человека, то они становятся бес- и анти-человечными, в конечном счете
— бессмысленными. Экономика создает условия реального движения общества. Но
общество должно сначала быть обществом, а делает его таковым именно культурная
идентичность, дающая дом души, ощущение корней, принадлежности традиции,
придающих человеческому существованию смысл и преемственность. Хороший пример
нам дают наши северные соседи. Телевидение в Финляндии идет практически на всех
основных европейских языках, реклама чаще англоязычная. Практически каждый финн
спокойно общается на нескольких языках, а на английском даже лучше, чем на
втором государственном — шведском. Но это не в ущерб культурной идентичности,
не мешает иметь развитое собственное достоинство, подчеркивать особенности
финского образа жизни, финского качества и т.д., гордиться ими. Более того,
именно на сплочении, консолидации и основано нынешнее энергичное экономическое
и прочее развитие Финляндии.

Роль культурной идентичности двояка. В ситуации нормального
развития она обеспечивает устойчивость развивающейся системы. В моменты
фундаментальных кризисов происходит утрата идентичности, буквально —
смыслоутрата. Такие кризисы потому и фундаментальные, что система утрачивает свою
идентичность. Социальный субъект перестает быть таковым: личность становится
неадекватной, общество распадается.

Принципиально и то, что идентичность, принадлежность той или
иной культуре есть результат не столько навязываемых стереотипов, пресловутого «менталитета»,
сколько проявлением самоопределения личности, ее сознательного выбора.

Имеется важный социологический аспект проблемы идентичности
и легитимности. Речь идет о социальной группе, выступающей публичным носителем и
выразителем базовой идентичности, задающей ее наглядные примеры и образцы.
Такая социальная группа должна быть носителем общих обществу в целом интересов,
их выразителем. Более того, представители этой группы должны быть способны
принести в жертву этим общим интересам собственные эгоистические интересы. В
прошлом такой социальной группой выступала знать, рыцарство, дворянство — как
носители общесоциальных интересов и служившие этим интересам. Именно служение —
главная функция и символ такой базовой социальной группы.

Кто выступает такой социальной группой — носителем
идентичности в России? Традиционным носителем российского идентитета были
«служилые люди»: военные, прежде всего — офицеры, чиновники, работный люд.
Специфика нынешней российской ситуации состоит, помимо прочего, в том, что
именно носители идентичности, так называемые «бюджетники» и оказались наиболее
пострадавшей частью населения. Между тем, именно от внимания к этой части
общества зависит успех трансформации российского общества, если оно хочет
оставаться российским. Государство фактически «кинуло» собственных
«государственных людей» — стоит ли после этого удивляться утрате идентичности,
тотальной смыслоутрате? Могут ли оставленные без средств к существованию люди
давать прочим образцы социального служения?

В этом плане показательна судьба российской интеллигенции,
не принятой ни властью, ни народом. Носительница и выразительница великой
российской культуры не смогла выработать модель национального государства, что
являлось ее, пожалуй, единственным долгом. Дважды она продемонстрировала свою
несостоятельность в реальной власти (1917 год и «перестройка»), а в кризисной
ситуации эту несостоятельность усугубила, фактически, предав интересы своей
страны: массовым бегством за границу: не за свободой — за тихой и сладкой
жизнью, обслуживанием криминальных и полу-криминальных группировок, извратив
великую либеральную идею, так же как и идею демократии. Можно признать, что на
этом предательстве история российско-советской интеллигенции закончена. Российская
история ждет новую интеллектуальную элиту.

И именно вопрос об идентичности становится решающим в
условиях кризиса — например, для современной России: вопрос не об экономике, не
о политическом устройстве — они важны, но вторичны по отношению к вопросу о
легитимности, значит, изначально — по отношению к идентичности. Прежде, чем
решать вопрос о политическом устройстве, надо определиться в главном — а мы,
вообще, вместе или нет? И с кем вместе? И что нас объединяет?

Не случайны нынешние разговоры о «русской идее». Но беда в
том, что национальная идея не может быть придумана кем-то и
административно-канализационно спущена сверху в качестве благодати на общество.
Проблема глубже. Она метафизична. Национальная идея — как чувство юмора и как
деньги: либо есть или нет. Она выражает наличие или отсутствие общей
идентичности, сознания некоей общности. Национальная идея не приходит на пустое
место — она и может-то стать национальной идеей только будучи укорененной в
какой-то более простой, близкой и понятной человеку его культурной
идентичности. А основа любой идентичности — общий хапос, общий обыденный
телесный опыт, выраженный в образе жизни, ритуалах. Утрата российской
идентичности это не столько утрата национальной идеи, сколько утрата этого
общего опыта. И тогда проблема не в том, чтобы выработать национальную идею и
спустить ее сверху, а в том, чтобы такой опыт создать.

Легче всего его создает общая беда — в этом и заключен
опасный соблазн. В этой связи результаты думских выборов 1999 г. выглядят особенно
тревожно. Разнузданно циничная предвыборная кампания, завершившаяся фактической
победой наскоро сколоченного фантомного блока, консолидировавшегося вокруг
лидера — символа войны, ксенофобии и чрезвычайщины. Были демонстративно
использованы циничные технологии самого черного PR , растаптывающие права
человека, представления о чести и достоинстве. Печально, но факт — российская
политическая элита разыграла почти гоголевский сюжет, ухватив за хвост беса
войны. Исключение составила только партия «Яблоко», обвиненная «либералами» в
предательстве. Война, тем более — не с внешним врагом, а на уничтожение части
собственных граждан не может быть основой национальной консолидации. Российская
элита поддалась простому, но трагическому решению — фактически, провокации:
создав образ внутреннего врага, утопить этого врага в собственной крови. Это
путь или в новый тоталитаризм, или в никуда.

Общий хапос надо не провоцировать, ввергая страну и каждого
в новые витки беды и чрезвычайщины, а терпеливо растить. И естественней всего
этот процесс может идти «снизу», на основе локалитетов. Не исключено и даже
весьма вероятно, что еще не все упущено и некая инерция общего жизненного опыта
будет сохраняться. Фактически этот процесс уже начался и — вполне по П.Бурдье и
по-синергетически: на основе притока и концентрации самых различных ресурсов
(«капиталов»). Где такой точкой концентрации становится контроль финансовых
потоков, где — информационные потоки, где природные ресурсы, где промышленный
потенциал, а где просто властная воля и сила. И идет активный процесс
формирования новых региональных властных и интеллектуальных элит. Вырастет ли
на этой основе общероссийская идентичность? Вопрос остается открытым.
Перспектива не утрачена.

Проблема современной России состоит в глубокой рефлексии — существует
ли еще консолидирующая общество идентичность или ее эрозия зашла настолько
глубоко, что следует ожидать начала нового культурогенеза вокруг сохранившихся
или возникающих ресурсов?

.

Назад

НЕТ КОММЕНТАРИЕВ

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ