6.2. Комментарии к предстоящему: ракурсы и взоры :: vuzlib.su

6.2. Комментарии к предстоящему: ракурсы и взоры :: vuzlib.su

95
0

ТЕКСТЫ КНИГ ПРИНАДЛЕЖАТ ИХ АВТОРАМ И РАЗМЕЩЕНЫ ДЛЯ ОЗНАКОМЛЕНИЯ


6.2. Комментарии к предстоящему: ракурсы и взоры

.

6.2. Комментарии к предстоящему: ракурсы и взоры

«Тот, кто знает, не говорит. Тот, кто говорит, не
знает». Тот, кто знает и говорит, минует не.

Не неба, очерчивающего окоемом: здесь происходит то, что
принято считать жизнью — здесь исток и истина происходящего.

Не невозможного: мысль, мышление становится мыслимым,
слиянный с созерцаемым созерцатель пребывает в за-бытии — в забвении имен,
чувств, образов.

Не неизбежного, неотступного человеческого вопрошания, три
рода которого: что, как и каким образом.

Вопрошание что: что есть сущее, что представляют собой его
аспекты и атрибуты, что связано с ним в мире вещей и событий, что структурирует
бытие и что составляет основу его.

Вопрошание как: как соотнесено с другими определяемое той
или иной категорией.

Вопрошание каким образом: о познании и статусе истины.

Вопрошание первого рода (онтологическое, метафизическое,
экзистенциальное) возводит небо небес над суетой сует, возводит заключенного в
мир в сан странника на грани окоема.

Вопрошание второго (аналитическое) — игра теней невесомого
смысла на поле речи.

Вопрошание третьего — проект моста над пропастью «между
миром по ту сторону и миром по сию сторону наших чувств».


, философский эрос, трансцендентальная установка — устремленное в за-бытие
вопрошание — минует не невозможного: страх расставания с телом, необходимым для
того, что принято считать жизнью, страх расставания с ощущениями и мыслями,
дающими знать о мире, очерченном окоемом, страх расставания с собой,
заключенным в тело, заключенным в мир. Страхом выстроена стена забвения:
забвения себя, слиянного с созерцаемым, забвения себя, копошащегося в суетном.
«И мы коснулись неба и нашли, что оно наполнено стражами могучими и светочами» Где ужасающие стражи несут службу свою — во мне, у
стены, на пути к созерцанию. Где пылают ослепительным мраком светочи — во мне,
в за-бытии, на пути к созерцанию. Где небо — во мне, в за-бытии созерцателя. «И
тайна этого: закрой глаз свой и поверни зрачок свой, и откроются те светящиеся
цвета, что сияют. И лишь закрытым глазам дана власть видеть их» — учение раби
Шимона. Развернутыми внутрь, закрытыми,
устремленными к пределу — беспредельности за-бытия глазами созерцали мир «ради
религиозной объективности и сверхличной метафизичности» иконописцы древности. «О зерцале, которое не светит,
открывающемся, написано: видение. Про зерцало, которое светит сокрытое,
написано: познание». В себя восхожу я, и
прозреваю — всюду — скрывающееся за окоемом — глазами, раскрывающимися в
восхождении, глазами, освещающими видимое знаемым, проецирующими внутреннее
вовне, сокровенное в открывающееся. Обитатели за-бытия населяют и одухотворяют
мир, открываются познающему зерцалу. «Все полно богов», — восклицает Фалес.
«Все полно проекций, выныривающих из открытой вглубь души», — поясняет Вундт.
«Все полно меня, все вернется в меня в процессе интеграции личности», — заверяет
Юнг. «Я — полнота всего», — итожит Веданта. Истина открывается во внешнем
сообразно моему внутреннему, сообразно глубине моего восхождения, забвения,
погружения в за-бытие. Невидимый Бог «часто являлся видимым не так, как Он
есть, а как в состоянии были видеть Его». Но
светящие сокрытое зерцала в состоянии увидеть Невидимого так как он есть — в
состоянии восхождения на вершину, на дно — в бездну за-бытия, в состоянии
проникновенного безмолвия, «когда подпадают забвению все переживания внешних
восприятий, мышления, чувствования и воления».
Когда подпадаю забвению я, копошащийся в суетном, заключенный в тело,
заключенный в мир, странствующий на грани окоема, преследуемый смутной ностальгией,
жаждой чувства, образа, имени.

Жажда чувства проницает стену забвения ощущением единого.
Обитатели сокровенных глубин, предметы, явления и события мира — не именуемые,
не мыслимые и, по сути, не существующие порознь части всеохватного целого,
, полноты богов и проекций, полноты Я, вобравшего, нечленимо соединившего в
себе, с собою, богов и проекции. Нечленимо на здесь и там оставленное
пространство; нечленимо на прежде, после и теперь остановленное время;нечленим
не существующей тенью свет: зерцала сокрытого, сияний исходящих и отраженных,
могучих светочей. Едино чувство, един мир по ту и сию сторону его, ибо нет ни
той, ни сей стороны. Строго говоря, нет и самого чувства, и того, чем принято
чувствовать; за-бытие познаваемо лишь за-бытием, — глубочайшим, истиннейшим
истоком и состоянием души. «Настолько выше всякого определения то Одно —
Единое, что ни одна душевная сила, и вообще ничто, имеющее какую-либо
определенность, не может бросить туда взгляда. Ни даже Сам Бог». Ни само переживание этого состояния, ни связанные с ним ощущения
несовместны с пребыванием в едином и возникают впоследствии — но не
отстраненным, далеким, не имеющим отношения к тому, что принято считать жизнью,
впечатлением. Стена забвения взломана дерзновенным путником — и душу его, и мир
вокруг наполняет, населяет, преобразует дыхание нуминозного, сияние светочей.
Растворяющийся в едином за-бытия даже очерченный окоемом мир — сумятицу,
казалось бы, разрозненных, за редким, каузальным исключением не связанных между
собой вещей — воспринимает как «совокупное предметное единство, соответствующее
идеальной системе всей фактической истины и неотделимое от нее». Основа мировосприятия восходящего в бездну — чувство единства.
Отбрасываемые этим чувством на поле речи (поверхности мышления) тени — образы
фундаментальных (сущностных, универсальных, идеальных) структур бытия и
бессознательного онтологического (не имеющего почти ничего общего с
бессознательным биолого-физиологическим — главным объектом рассмотрения
классического психоанализа). Бессознательное онтологическое — трансцендентно —
абсолютный субъект — объект, сверхчувственный духовный деятель, управляющий
жизнью единого мира по ту и по сию сторону наших чувств — было введено в
философский дискурс Э. Гартманом.

К.Г. Юнг настаивал (особенно в ранние периоды жизни и
творчества) на своей приверженности эмпирическому методу познания и
отмежевывался от метафизики. Тем не менее, главное понятие и объект исследования
(разбирательства) его аналитической психологии — онтологическое
бессознательное. Автономные содержания этой важнейшей компоненты психе, ее
априорные формы — архетипы — являются, в то же время, глубинными структурами
бытия. Самость, интегрирующая безграничный и, несмотря на свою данность,
рационально непознаваемый психический мир личности
— «виртуальное средоточие, требующее родства с животными и богами, кристаллами
и звездами». Онтологическая вершина самости —
единение с unusmundus — «миром потенциальным, вечной Основой всего
эмпирического бытия». Это изначальное единение
чуждо западной ментальной традиции и духовной практике и — за редким исключением
— либо не признается, либо считается еретическим допущением, «diabolicafraus », сбивающим с обязательного для христианина пути
самоунижения, стремления «умилостивить великую силу, находящуюся во Всецело
Другом, совершенном и внеположенном, единственно реальном». Подобно инертности души и феномену «страха перед духовным» — и наряду с ними, самоунижение — выявленная Юнгом
базовая установка западного человека — препятствует самопознанию и
индивидуации. Тем не менее, христианским адептам удавалось взойти на вершину
бездны и покаянием (покаяние —
— «сверх-знание»), забвением себя, достигнуть состояния единого, в котором
вопрос о Я не имеет ни смысла, ни ответа.

В последние годы жизни Юнг уделял особое внимание
разработкам гипотезы психоидного архетипа и идеи синхронистичности. Психоидный архетип — субстрат, обладающий как
материальными, так и психическими качествами. «Синхронистическим феноменом» Юнг
обозначил акаузальное смысловое совпадение, соответствие психического и
физического событий. Синхронные явления (как и наметившаяся в современной
физике потребность включения сознания в естественнонаучную картину мира) дают
возможность и ставят проблему построения новой научной парадигмы, в которой
миры «по ту и по сию сторону наших чувств» основаны на единой психоидной
реальности.

Устремленное в за-бытие аналитическое вопрошание,
усматривающее с помощью эйдетической интуиции универсальные законы и структуры,
конструирует их вербальные тени, используя понятия и категории, по сути своей
соотнесенные с глубинными смыслами. Рацио, «основанное на волевом по
отношению ко всей естественной практике»,
безошибочно следуя законам чистой логики, соответствующим законам идеального,
законам бытия и за-бытия, по мере восхождения на вершину бездны формулирует
усматриваемое все более и более абстрактно и — на подступах к недоступному —
парадоксально, с точки зрения «всей естественной практики». Рациональная мысль
и дискурсивное слово, не пытаясь миновать стражей и раствориться в созерцании,
блуждают на некотором (не существующем, непреодолимом) расстоянии от объекта
(субъекта, абсолюта) рассуждений и — в лучшем случае расписываются в своей
беспомощности и неуместности. Худший случай этих блужданий с открытыми — не
знающими сокровенное — зерцалами — утверждение о невозможности незримого.
Случай третий — непризнание несомненного поражения — рассудок не видит, но
имеет в виду неуловимое сетчаткой логики.

Ф. Брэдли, отождествляющий бытие и реальность с ощущениями,
вводит понятие Абсолюта, в котором «вся наша природа должна найти
удовлетворение». Абсолюту соответствует всеобъемлющее ощущение, включающее
«каждый элемент вселенной, чувства, мысли и желания». Однако это ощущение, как
и Абсолют, непостижимо для ограниченных существ, которые должны
довольствоваться сведениями об отдельных свойствах, не дающих почти никакого
представления об Абсолюте ни порознь, ни в каком бы то ни было сочетании друг с
другом.

Парменид и поддакивающий Аристотель оплетают выверенным,
внимающим каждой возможности хода и развития, диалектически изощренным
мудрствованием «причастное бытию единое» — «одновременно и единое и многое, и
целое и части, отличное от другого и самого себя и тождественное ему и самому
себе», и, в итоге, исчезающее в бесконечно малой
точке в бесконечной глубине совершенной, со всех сторон замкнутой филиграни.

Торжествуя в столкновении с мыслью свою немыслимость, Единое
сквозь бреши в стене забвения возбуждает жажду восприятия, жажду образа,
понятия, символа — жажду, утолить которую может разве что наивысшая абстракция,
предельный парадокс — все по имени ничто.

«Брахман — ни малый, ни большой, ни рождающийся, ни
гибнущий, лишенный образа, цвета, названья»
утверждает Шанкара. «Она (шунья) не может быть названа ни пустотой, ни
не-пустотой, ни обоими вместе, ни каждой в отдельности, но для того, чтобы
обозначить ее, она названа пустотой», — цитирует
Нагарджуну Радхакришнан. Основа, исток и истина любой (физической, духовной)
реальности, слияние с которой — единственная цель мучительных жизней, познания
и развития — не может быть ни определена, ни описана, ни объяснена словами,
звуками, жестами, прикосновениями. Даже великий Будда, размышляя о шунье
(сверхпустоте), не дает «какого-либо определенного наставления». Многочисленные и разнообразные вербальные изыски его учеников и
последователей — не обреченные изначально
попытки высказаться о пустоте и даже не путеводитель, а путь к ней, разрушающий
порочные привязанности рассудка и устанавливающий необходимую неподвижность и
отстраненность мышления, путь, выводящий из строя вводящий в заблуждение разум.
Следовать этим путем, предпочитая парение хромоте, отбросив костыли причинно —
следственных соответствий, не попирая немощной ступней тяжелого камня
эмпирической верификации — задача неразрешимая и невыносимая для западного
познания, не видящего себя и, к сожалению, не существующего за пределами (без
опор) логики. «У Гегеля ум конституирует строение реальности, а у Нагарджуны —
фальсифицирует ее» — пишет ведущий исследователь философии мадхьямики Т.Р.В.
Мурти. Тем не менее, лежащее на поверхности
противоречие не отменяет, а лишь оттеняет глубинное, сущностное сходство. Не
имея возможности (духовной силы, традиции, наставников, права, свободы)
отказаться от слова, восходящий с запада прибегает — и небезуспешно — к его
символической, в предельном случае — апофатической — ипостаси.

Основополагающий принцип гегелевских рассмотрений (почти
созерцаний) — признание неприменимости ко всему по имени ничто каких бы то ни
было дефиниций. Чистое, бескачественное, непосредственное, без всякого
дальнейшего определения бытие (все) не только именуется, не только становится,
«а — перешло в ничто», «есть ничто» и ничем, кроме ничто, быть не может.
Нераздельные моменты абстрактного единства — бытие и ничто — «пустые,
сочиненные мыслью вещи»; «и их — то рассудок предпочитает истине,
нераздельности, которую мы повсюду имеем перед собой».
Вне–категориальное (над-категориальное), единое все по имени ничто непостижимо
не только обыденному, но и философствующему, оперирующему категориями и
снабжающему определениями, качествами и соответствиями рассудку.
Трансцендентальная установка не раскрывает Единого, но лишь разворачивает
сознание в его сторону. Само же Единое остается трансцендентным как самому
сознанию так и любой его установке. Ничто на вербальном уровне сознания, ничто
на архетипических его уровнях, ничто в эмпирической данности не
идентифицируется с единым все по имени ничто. «Причина всего, будучи выше
всего, и несущностна и не есть тело; не имеет ни образа, ни вида, ни качества
или количества, ни величины, ни изменения, ни тления, ни разделения», — пишет Дионисий, вычеркивая из ничто любые
конкретные ощущения и понятия. Экхарт говорит о взаимном ничтожении Основы и
основанного Ею бытия: одно творение — нечто по сравнению с другим, «по сравнению
же с Богом, оно — ничто»; «Сам для себя (и для тварей своих) бытие лишь в
понятии тварей — ничто». По сути дела, речь идет
о различных фильтрах восприятия, соответствующих глубинной или поверхностной
фокусировке психики.

Как для мудрецов веданты, так и для Экхарта, Дионисия,
Плотина, Гегеля: Единое — исток и истина, интегрирующая в себе, генерирующая и
обусловливающая сущностные, идеальные, эйдетические аспекты того, что открытому
зерцалу и «грубому мыслительному органу» кажется
предметным и событийным многообразием.

Иной ракурс несказуемого всего по имени ничто открывается
даосским мастерам. Дао, главное определение которого — неопределимость — фон
подлунного, очерченного окоемом мира. Однако дао — не фон, на котором
развиваются события, а фон, развивающий и порождающий события, фон, на котором
происходящее приобретает уникальный, лишь этим фоном обусловленный смысл.
Причина значительных (но ничего не означающих) различий даосского и ведического
видения Единого — не особенности состояния (не существующие), не свойства
созерцаемого (отсутствующие), но специфика духовной практики (горизонт
восхождения, переживание и отображение пребывания в Едином, способ мыслить и
жить тем и с тем, что Платон определил как
). «Дао пусто, но в применении неисчерпаемо».
Лао Дань произносит это откровение как нечто аподиктически достоверное, без обсуждений
и оправданий, будто речь идет о восходе солнца с восточной стороны. Служение
дао, тождественность ему — сохранение изначально
присущей человеку психической целостности, в то время как другие практики
направлены на ее достижение (йога, буддизм, теософия, алхимия) или
восстановление (христианство). Йогины, адепты веданты, совершали многотрудный,
многоинкарнационный путь освобождения от сансар и упадхи; мастера дао знали:
«чем дальше идешь, тем меньше познаешь» — и видели дао, «не выглядывая из окна», в сколь угодно малом, в сколь угодно большом, «в
медведке и муравье, в моче и кале». Видели шелк
дао, на который нанесен рисунок мира, видели дао — вдохновенный промысел
художника. «Небо получило дао и посредством этого стало высоким», — размышляет Хань Фэй. «Ничто делает мир
радужным, окутывает вещи мерцанием», — пишет
Сартр. Подобно растекающемуся повсюду великому дао, ничто Сартра — фон бытия,
делающий бытие лишь фоном. Его элементы (столики, посетители, детали интерьера
кафе) пытаются выделить себя, приобрести какое бы то ни было оригинальное
значение, но остаются лишь декорациями, выстроенными в угоду мизансцене,
главный — единственный герой которой — незримое, вечно исчезающее ничто.
Единственная причина посещения кафе — встреча с Пьером. Единственное
впечатление от посещения — Пьера в кафе нет. Отсутствие Пьера (отсутствующий Пьер)
— предлагаемое интуиции парение ничто на ничтожимом фоне кафе. Проскользнувшее
в соединения мотивов и поступков, прошлого и будущего и разрушившее их ничто —
ни что иное как свобода, которая «предшествует сущности человека и является
условием возможности последней». «Рыбы
устраивают свою жизнь в воде, люди устраивают свою жизнь в дао». Ничто коренится в основе человека, углубляя ее до пределов
бездны, прорастая — свободой, верой, вопрошанием — на поверхность деяний,
предметов, явлений. «Человеческое присутствие означает: выдвинутость в ничто». Исток и истина бытия, вводящая его в
существование, неотступно подтверждающая и обосновывающая его истинность —
обитает в бездне за-бытия, на вершине бездны, в небытие. Однако эта
неотступность не гарантирует человеку причастности за-бытию или его незакатного
сияния над окоемом. Небытие, все по имени ничто остается недоступным,
отгороженным стеной забвения и охраняемым неусыпными стражами. Человек
Хайдеггера в с общим провалом сущего не соединяется с собой, а от себя
ускользает. Человек Сартра может быть либо заброшен в бытие-в-себе, либо
причастен небытию. Просветленные умы востока живут в дао как рыбы в воде, мыслящие
умы запада приоткрывают ничто в фундаментальном настроении ужаса. Ничто,
коренящееся в основе, прорастает на поверхность души тревогой, страданием,
фрустрацией, ностальгией. Вечное исчезновение героя придает трагическую окраску
театральному действу, одиноко красующимся на сцене ничтожимым декорациям. Ничто
приоткрывается, но остается закрытым; декорации ничтожатся, но не уничтожаются;
героя нет, ибо условие его вечного появления — уничтожить декорации, открыть
ничто, взломать стену забвения, стать самим собой, заброшенным в мир причастным
небытию бытием-для-себя-в-себе. Но этот шаг, равный целому пути — слишком смел,
слишком огромен для западного сознания — и оно предпочитает пути иные.
Бытие-для-себя либо топчется над пропастью, либо по замкнутому кругу бежит от
бытия-в-себе (его же преследуя), устремляясь к недостижимому в этом кружении
статусу основания себя и преследуемого. Человек в ужасе отворачивается от «лика
своего могущества», но жажда имени, подобия,
образа проницает стену забвения символами: чистое сознание, пространство,
перводвигатель, хаос.

Две парадигмы восприятия двуликого Хаоса-Януса — позитивная
(хаос — созидатель) и негативная (хаос — разрушение). В духовных цивилизациях
Востока хаос — прослойка между сверхпустотой (шуньей) и вещественным
многообразием. Хаос потенциально содержит в себе все составляющие подлунного
мира, но ни одна из них не получает в нем привычного оформления. В античной
мифологии и философии Хаос — глотка (заглатывающая и изрыгающая) между
внутренним и внешним, духовным и физическим. Августин считает это главной
отличительной чертой Януса. По сути дела,
двойной статус двуликого бога — следствие его фундаментальности: Хаос — основа
всего — как идеального, так и материального, и эта двойная глотка может
открыться не только зерцалам закрытым, но и открытым, направленным вовне.
Определением Хаоса можно считать строки Овидия:

Лик был природы един на всей широте мирозданья,

Хаосом звали его. Нечлененной и грубой громадой,

Бременем косным он был, где собраны были

Связанных слабо вещей семена разносущные вкупе .

Описание выявляет четыре важнейшие свойства Хаоса: единство
(монолитность, однородность, нечленимость), беспрецедентную мощь(громадность
при отсутствии протяженности, не сравнимое ни с чем величие), фундаментальность
(потенциальное виртуальное наличие любых объектов, предшествие творению в
хронологическом и онтологическом смысле). Упоминая о неупорядоченности, Овидий
не придает ей значения — будто речь идет о чем-то само собой разумеющемся. Поэт
повествует о своем «герое» с восхищением («всем своим существом богу подобен я
стал»), а появившийся было ужас перед «изумляющим ликом» рассеивает («страх
позабудь и внимай мне») сам «священный Янус». Гесиод останавливается на
фундаментальности Януса: «Хаос был прежде всех, потом земля рождена». В высказываниях о Хаосе гностиков — алхимиков,
приводимых Юнгом, на передний план выступают такие, отмеченные еще
Платоном, качества, как единство, фундаментальность и мощь. О неупорядоченности
говорится как о бесформенности (в отличие от отсутствия порядка отсутствие
формы не порождает дискомфорта). Алхимики считают Хаос благоприятной и
благодатной стихией; Христофор Парижский, в частности, рекомендует «приложиться
к ней, чтобы наше небо (первооснову, квинтэссенцию) побудить к свершению». В
некоторых алхимических трактатах Хаос ассоциируется или даже отождествляется с
Иисусом Христом. В «Epilogus Ortelii» Хаос назван «спасителем смертным»,
который «из двух частей состоит: небесной и земной».
Берсалу де Вервиль описывает Хаос как единое, «уникальное совершенство, из
которого возникает свиток судьбы».
Неупорядоченность хаоса с точки зрения мыслителей средних веков и возрождения —
не отрицательная характеристика, а осознание непривычности созерцаемого,
отсутствие в нем того, что принято считать порядком. Пример подобного осознания
— смиренное сетование Декарта «хаос отнюдь не так отчетливо может быть
воспринят нами».

Негативная парадигма восприятия Хаоса порождена страхом
перед духовным (фундаментальным настроением ужаса) и отвращением к внутреннему
могуществу человека. Обыденное разумение — либо в результате обреченной на
неудачу попытки постигнуть за-бытие неподготовленной психикой, либо как
следствие замещения и блокирования непосредственного переживания архетипа
совокупностью мнений и высказываний, привычных, навязчивых и, с виду,
авторитетных — облачает Хаос в тогу отрицательного персонажа, ассоциируемого с
безобразием и разрушением.

В философских системах Веданты, Аристотеля, Плотина,
Экхарта, Дионисия, Фомы Аквинского исток и истина, перводвигатель, первопричина
происходящего — важнейший атрибут Единого. Этот ракурс созерцания близок
позитивной парадигме восприятия Хаоса — свойства unusmundus или ближайшего к
нему региона психоидной реальности. Однако, если Хаос — стихия неупорядоченная
(или, по крайней мере непостижимым образом упорядоченная), то перводвигатель —
организующее начало мироздания, активизирующее и направляющее процессы
изменения вещей. В коллективном бессознательном перводвигатель представлен
более широким архетипом
дух, ветер, душа (дыхание) космоса, всепроникающая всепорождающия субстанция,
стабилизирующая и тонизирующая бытие. Брихадараньяка — упанишада называет ветер
и подвижное воздушное пространство бестелесным, бессмертным Брахманом (в
отличие от смертного, не связанного с воздушным пространством и ветром). К.Г. Юнг, «разбираясь» с архетипом, обращается к Новому Завету: . Буквальный перевод этой фразы: «дух духует там,
где цель». Дух — не только причина и начало движения, но — непременно — его
цель и завершение, не только исхождение из себя, но вечное возвращение по
изначально замкнутому кругу, не только альфа, но и омега, находящий
удовлетворение лишь в возвращении к себе самому из «наивной обращенности вовне».

Непротяженное, нелокальное, не включающее в себя ничего
кроме себя пространство — второй, иерархически следующий непосредственно за
шуньей, уровень реальности. В современной духовной практике известна
психотехнология Тартанга Тулку, открывающая возможности глубокой «медитации
пространства». Созерцаемое «чистое пространство» — омоним пространства
обыденного восприятия. Оно — «понимание всего, которое само по себе является
пространством некоторого рода» — освобождено от топики, метрики, размерности,
событий и явлений. Более того, «это «понимание» или пространство объясняет,
выражает и является всем». Генри Мор, оказавший
существенное влияние на Исаака Ньютона, считал бесконечное и абсолютное
пространство Богом. Абсолютное, безотносительное к чему бы то ни было внешнему,
одинаковое и неподвижное пространство Ньютона
тоже, в определенном смысле, божественный омоним обыденного, относительного,
реляционного пространства. Абсолютное пространство — носитель тончайшего эфира,
передающего как материальные, так и психические взаимодействия.

Феноменологическая редукция, подобно ничтожению
бытия-в-себе, очищает сознание от предвзятости, населенности и захваченности
перцепциями внешнего, чуждого самому сознанию, мира. Однако предусмотренное
этой процедурой «чистое сознание» — лишь область — основа — психической
реальности. Эта основа соотнесена и, по сути, тождественна с одноименной
онтологической реальностью по имени ничто — «пустым мышлением» (Гегель),
«вечным чистым сознанием» (Шанкара). Постижение этой тождественности, освоение
основы и коренящегося в ней — не интенциональная процедура, а эволюционный
(интерьеризационный) процесс, тысячелетиями идущий вне всякой связи с каким бы
то ни было философствованием.

.

Назад

НЕТ КОММЕНТАРИЕВ

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ