Глава тринадцатая. О ПРОСТЫХ МОДУСАХ, И ПРЕЖДЕ ВСЕГО О ПРОСТЫХ МОДУСАХ ПРОСТРАНСТВА ::...

Глава тринадцатая. О ПРОСТЫХ МОДУСАХ, И ПРЕЖДЕ ВСЕГО О ПРОСТЫХ МОДУСАХ ПРОСТРАНСТВА :: vuzlib.su

70
0

ТЕКСТЫ КНИГ ПРИНАДЛЕЖАТ ИХ АВТОРАМ И РАЗМЕЩЕНЫ ДЛЯ ОЗНАКОМЛЕНИЯ


Глава тринадцатая. О ПРОСТЫХ МОДУСАХ, И ПРЕЖДЕ ВСЕГО О ПРОСТЫХ МОДУСАХ
ПРОСТРАНСТВА

.

Глава тринадцатая. О ПРОСТЫХ МОДУСАХ, И ПРЕЖДЕ ВСЕГО О
ПРОСТЫХ МОДУСАХ ПРОСТРАНСТВА

1. Простые модусы. Хотя я часто говорил в предыдущем
изложении о простых идеях, которые являются на деле материалом всего нашего
знания, но там я рассуждал о них больше в отношений того, как они приходят в
ум, чем как они отличаются от других, более сложных идей, и потому, быть может,
будет не бесполезно подвергнуть их новому рассмотрению с этой точки зрения и
изучить различные модификации одной и той же идеи, которые ум или находит
существующими в вещах, или в состоянии образовать внутри себя без какой-либо
помощи внешнего объекта, без всякого чужого влияния.

Эти модификации какой-нибудь одной простой идеи (которые, как
уже было сказано, я называю простыми модусами) суть такие же совершенно
различные и раздельные идеи в уме, как идеи, в высшей степени отдаленные друг
от друга или противоположные друг другу. Ибо идея двойки так же отлична от идеи
единицы, как синева от теплоты или как каждое из них от любого числа, и
все-таки она составлена только из повторения этой простой идеи единицы. Такого
рода повторения, соединенные вместе, образуют отличные друг от друга простые
модусы дюжины, гросса31, миллиона.

2. Идея пространства. Я начну с простой идеи пространства. Я
показал выше (глава 4), что мы приобретаем идею пространства и зрением и
осязанием. По-моему, это до такой степени очевидно, что доказывать, что люди
своим зрением замечают расстояние между предметами различной окраски или между
частями одного и того же предмета, так же излишне, как доказывать, что они
видят сами цвета. Не менее очевидно и то, что они могут воспринимать
пространство в темноте путем касания и ощупывания.

3. Пространство и протяженность. Когда это пространство
рассматривают только как линию между двумя вещами, не принимая во внимание
ничего другого между ними, то его называют расстоянием; если его рассматривают
по длине, ширине и толщине, можно, я думаю, назвать его объемом. Термин
«протяженность» обычно применяют к пространству, рассматриваемому любым
образом.

4. Необъятность. Каждое отдельное расстояние есть особая
модификация пространства, и каждая идея любого отдельного расстояния или
пространства есть простой модус этой идеи. Для целей практики и благодаря
привычке мерить люди в своих умах закрепляют идеи известных установленных мер
длины, как дюйм, фут, ярд, сажень, миля, диаметр Земли и т. д., которые
представляют собой отдельные идеи, образованные только из идеи пространства.
Когда такие установленные меры длины или меры пространства становятся
привычными для мысли людей, они могут их повторять в уме сколько угодно раз, не
смешивая с ними и не присоединяя к ним идеи тела или чего-нибудь иного, а также
образовывать идеи пшенных, квадратных или кубических футов, ярдов или сажен
здесь, среди предметов вселенной, или за крайними пределам всяких тел; а
прибавляя все время одну идею к другой, они свою идею пространства могут
расширить сколько им угодно. Эта способность повторять или удваивать любую нашу
идею любого расстояния и прибавлять ее к прежней сколько угодно раз и никогда
не быть к состоянии прийти к какой-либо остановке или границе позволяет нам
расширять ее сколько угодно и есть то, что дает нам идею необъятности.

5. [Геометрическая] форма (figure) — еще одна модификация
этой идеи. Она есть не что иное, как отношение между частями конечной
протяженности, или ограниченного пространства. Прикосновение обнаруживает его в
поддающихся чувственному восприятию телах, грани которых становятся доступными
нашему осязанию. Глаз получает его и от тел, и от цветов, границы которых
находятся в поле его зрения. Наблюдая, каким образом ограничиваются сами
ограничивающие их поверхности — прямыми линиями, которые встречаются под
легкоразличимыми углами, или кривыми, у которых нельзя обнаружить никаких
углов, и рассматривая ограничивающие линии в отношении друг к другу во всех
частях внешней поверхности любого предмета или ограниченного пространства, мы
получаем идею, которую называем формой и которая доставляет уму бесконечное
разнообразие своих разновидностей, ибо кроме огромного числа различных форм,
реально существующих в сцепленных массах материи, ум благодаря своей
способности изменять идею пространства и образовывать все новые соединения
через повторение и сочетание своих идей по своему усмотрению имеет совершенно
неисчерпаемый запас форм и может умножать число их in infinitum32.

6. Ум обладает способностью повторять идею любой длины,
идущей по прямому направлению, и присоединять ее к другой, идущей в том же самом
направлении, что приводит к удвоению длины этой прямой, или придавать ей любой,
какой ему заблагорассудится, наклон, образуя тем самым какой ему угодно угол.
Будучи в состоянии также уменьшать любые воображаемые линии, отнимая у них
половину, четверть или какую угодно другую часть, и не будучи в состоянии
прийти к концу при таком делении, ум может построить угол какой угодно величины
и придать линиям, составляющим его стороны, какую угодно длину. А присоединяя
их вновь к другим линиям различной длины под различным углом, пока они не
ограничат пространства со всех сторон, ум, очевидно, может умножать in
infinitum число форм как по их очертаниям, так и по их объему. И все они
представляют собой лишь множество различных простых модусов пространства. То же
самое, что с прямыми, можно сделать и с кривыми линиями или с кривыми и прямыми
вместе. То же самое, что с линиями, можно сделать и с поверхностями. Это может
привести нас к дальнейшим размышлениям о бесконечном разнообразии форм, которые
способен образовать ум, умножая через это простые модусы пространства.

7. Место. Другую идею, принадлежащую к этому классу и
разряду, мы называем жестом. Как в простом пространстве мы рассматриваем
отношения расстояния между любыми двумя телами или точками, так в нашей идее
места мы рассматриваем отношение расстояния между какой-нибудь вещью и двумя
или большим числом точек, которые рассматриваются как сохраняющие одно и то же
расстояние друг от друга и притом как находящиеся в состоянии покоя. Если мы
сегодня находим какую-нибудь вещь на том же самом расстоянии, что и вчера, от
двух или большего числа точек, которые не переменили с тех пор своего
расстояния друг от друга и с которыми мы ее тогда соотносили, то мы говорим,
что вещь осталась на том же самом месте. Если она заметно изменила свое
расстояние от какой-нибудь из этих точек, мы говорим, что вещь переменила свое
место. Впрочем, говоря обыденным языком, при обычном понимании места, мы не
всегда точно замечаем расстояние вещи от определенных точек, а замечаем его от значительных
по размерам частей объектов, доступных чувственному восприятию; мы считаем, что
занимающая данное место вещь соотносится с ними, и имеем какое-либо основание
замечать ее расстояние от них.

8. Так, мы говорим, что шахматные фигуры остались все на
своем месте, или не были сдвинуты с места, если мы находим их на тех же
квадратах шахматной доски, где мы их оставили, хотя, быть может, шахматную
доску тем временем перенесли из одной комнаты в другую, потому что мы
сопоставляем их только с частями шахматной доски, сохраняющими одно и то же
расстояние друг от друга. Точно так же говорим мы про шахматную доску, что она
на своем прежнем месте, если она остается в том же месте каюты, хотя, быть
может, корабль, в котором она находится, плывет все это время. И про корабль
говорят, что он на своем прежнем месте, имея в виду, что он сохраняет одно и то
же расстояние от частей прилегающего берега, хотя, быть может, земля
повернулась кругом и, таким образом, и шахматные фигуры, и доска, и корабль
переменили свои места по отношению к более удаленным телам, сохранившим свое
расстояние друг от друга. Но так как расстоянием от известных частей доски
определяется место шахматных фигур, расстоянием от известных частей каюты (с
которыми мы производим сопоставление) определяется место шахматной доски, а
расстоянием от известных частей Земли определяется место корабля, то по
отношению их друг к другу можно сказать вполне точно, что вещи на своем прежнем
месте, хотя в отношении других вещей они, несомненно, переменили свое место,
если изменилось их расстояние от этих других вещей, которых мы не принимали во
внимание в этом случае. И мы сами будем так думать, когда у нас будет случай
сравнить их с этими другими вещами.

9. Но так как та модификация расстояния, которую мы называем
местом, придумана людьми для общей своей пользы, чтобы при его помощи быть в
состоянии обозначать особенное положение вещей там, где есть необходимость в
таком обозначении, то люди рассматривают и определяют место в отношении к тем
близлежащим вещам, которые всего лучше могут служить их настоящим целям, не
принимая во внимание другие вещи, которые для других целей лучше определили бы
место той же самой вещи. Так, на шахматной доске обозначение места каждой
фигуры определяется исключительно в пределах расчерченной в клетку деревянной
доски; этой цели противоречило бы определение места фигур каким-либо иным
способом. Но если эти самые шахматные фигуры сложат в мешочек и кто-нибудь
спросит, где черный король, то будет правильным определить его место указанием на
ту часть комнаты, в которой он находится, а не на отношение к шахматной доске,
потому что обозначение места, где король теперь находится, происходит для
другой цели, чем тогда, когда он в игре стоял на доске, и, стало быть, должно
определяться через положение иных тел. Так, если кто-нибудь спросит, где те
стихи, которые рассказывают об истории Низа и Эвриала, то очень некстати будет
определить место указанием на то, что стихи находятся в такой-то части Земли
или в библиотеке Бодлея33. Надлежащим обозначением места будет указание на
части сочинений Вергилия, а настоящий ответ будет, что эти стихи находятся
почти в середине девятой книги «Энеиды» Вергилия и что они были все время на
одном и том же месте, с тех пор как Вергилий был напечатан. И это будет верно,
хотя сама книга перемещалась тысячу раз, ибо в данном случае польза от идеи
места состоит лишь в том, чтобы узнать, в какой части книги находится эта
история, так чтобы в случае нужды мы знали, где найти ее, и могли к ней
обратиться.

10. Надеюсь, теперь ясно, что наша идея места есть только
относительное положение какой-нибудь вещи, как я упоминал выше. С этим легко
согласиться, если подумать, что мы не можем иметь идею места вселенной, хотя
можем иметь идею места всех ее частей; ибо, кроме этого, у нас нет идеи
каких-либо определенных, различных, отдельно взятых вещей, относительно
которых, как мы могли бы себе представить, вселенная находилась бы на
каком-нибудь определенном расстоянии; за пределами вселенной нет ничего, кроме
однородного пространства или протяженности, где ум не находит никакого
разнообразия, никаких отличительных признаков. Сказать, что мир находится
где-то, — значит сказать только то, что он существует: хотя это выражение
заимствовано от места, оно означает только существование мира, а не его
местонахождение. А если кто сможет узнать и ясно и четко представлять себе в
уме место вселенной, тот будет в состоянии сказать нам, движется ли она или
пребывает в покое среди неразличимой пустоты бесконечного пространства.
Впрочем, слово «место» иногда действительно употребляется в менее ясном смысле
для обозначения занимаемого телом пространства; в таком смысле и вселенная
находится в каком-то месте. Следовательно, идею места мы приобретаем теми же
путями, что и идею пространства (идея места есть лишь частное, ограниченное
рассмотрение идеи пространства), т. е. зрением и осязанием, причем каждое из
этих чувств доставляет идеи протяженности или расстояния нашему уму.

11. Протяженность и тело не одно и то же. Некоторым хотелось
бы убедить нас, что тело и протяженность одно и то же. Они то так, то эдак
изменяют значение слов, в чем я не хотел бы подозревать их, потому что они
столь строго осуждали философию других именно за то, что в ней содержится
слишком много неопределенного смысла или обманчивой темноты сомнительных или
бессодержательных терминов. Если поэтому под телом и протяженностью они
подразумевают то же самое, что остальные люди (т. е. под телом — нечто плотное
и протяженное, части которого отделимы и движимы различными путями, а под протяженностью
— только пространство, которое находится между границами этих плотных цельных
частей и которое ими заполнено), то они смешивают две совсем различные идеи. Я
обращаюсь к собственному мышлению каждого человека, не является ли идея
пространства (толь же отличной от идеи плотности, как от идеи алого цвета?
Правда, плотность не может существовать без протяженности, но и алый цвет не
может существовать без протяженности; однако это не мешает им быть разными
идеями. Для существования или восприятия многих идей необходимы другие идеи, и
тем не менее это вполне отличные друг от друга идеи. Движение не может ни
существовать, ни быть понятным без пространства, и все-таки движение — не
пространство, а пространство — не движение. Пространство может существовать без
движения, и они совершенно отличные друг от друга идеи. Таковы же, на мой
взгляд, идеи пространства и плотности. Плотность представляет собой идею, до
такой степени неотделимую от тела, что от нее зависит заполнение телом
пространства, его соприкосновение [с другим телом], толчок и сообщение движения
при толчке. И если для доказательства того, что дух отличен от тела, достаточно
того довода, что мышление не включает в себя идею протяженности, то в такой же
степени для доказательства того, что пространство — не тело, достаточно веским
является довод, что оно не включает в себя идеи плотности. А пространство и
плотность — такие же отличные друг от друга идеи, как мышление и протяженность,
и так же полностью отделимы в уме одна от другой. Очевидно, стало быть, что
тело и протяженность — две различные идеи. Ибо:

12. Во-первых, протяженность не включает в себя ни
плотности, ни противодействия движению тела, а идея тела их включает.

13. Во-вторых, части чистою пространства неотделимы друг от
друга, так что непрерывность не может быть разделена ни реально, ни мысленно.
Мне очень хотелось бы, чтобы кто-нибудь отделил одну часть его от другой,
непосредственно смежной, хотя бы только в мыслях. Разделять и отделять в
действительности — значит, по-моему, через отделение частей друг от друга
образовать две поверхности там, где прежде была непрерывность. А разделять
мысленно — значит составлять в уме две поверхности там, где прежде была
непрерывность, и считать их отделенными друг от друга; а это можно сделать
только с теми вещами, которые ум считает способными быть отделенными и через
отделение приобретать новые отдельные поверхности, которых они еще не имеют, но
могут иметь. Но на мой взгляд, ни тот, ни другой способ отделения, ни реальный,
ни умственный, не подходит к чистому пространству.

Правда, можно рассматривать определенную часть пространства,
которая соответствует и соразмерна футу, не рассматривая остального; это
действительно рассмотрение части, но отнюдь не умственное отделение или
деление, ибо провести деление в уме, не рассматривая две поверхности
отделенными друг от друга, так же невозможно, как невозможно разделить в
действительности, не отделяя две поверхности одну от другой. Но рассмотрение
части не есть отделение. Можно рассматривать в солнце свет без его теплоты или
подвижность в теле без его протяженности, не думая об их отделении. Одно —
рассмотрение только части, ограничивающееся чем-нибудь одним; другое —
рассмотрение обоих как существующих отдельно.

14. В-третьих, части чистого пространства не способны к
движению, что вытекает из их нераздельности, ведь движение есть не что иное,
как изменение расстояния между двумя вещами; но это невозможно между
неотделимыми частями. Следовательно, они должны находиться в вечном покое в
отношении друг друга.

Таким образом, определенная идея простого пространства ясно
и достаточно отличает его от тела, ибо части пространства неотделимы,
неподвижны и не противодействуют движению тела.

15. Определение протяженности не объясняет ее. Если кто
спросит меня, что такое то пространство, о котором я говорю, я отвечу ему,
когда он скажет мне, что такое его протяженность. Говорить, как обыкновенно
делается, что протяженность означает иметь partes extra partes34, — значит
говорить только то, что протяженность есть протяженность. Каким образом, в
самом деле, я буду лучше осведомлен о природе протяженности, оттого что мне
скажут, будто протяженность означает иметь протяженные части, внешние по
отношению к протяженным частям, т. е. что протяженность состоит из протяженных
частей? В таком случае, если кто-нибудь спросит, что такое волокно, я могу ему
ответить, что это есть вещь, составленная из нескольких волокон. Но будет ли он
благодаря этому понимать лучше прежнего, что такое волокно? И не будет ли он
скорее иметь основание думать, что я задавался целью более подшутить над ним,
нежели серьезно просветить его.

16. Разделение всего существующего на телесное и духовное не
доказывает тождества пространства и тела. Защитники тождественности
пространства и тела выставляют следующую дилемму. Пространство есть или нечто,
или ничто. Если между двумя телами ничего не находится, они должны необходимо
соприкасаться; если признать его чем-то, то, спрашивают они, что оно: тело или
дух? На это я отвечаю другим вопросом: кто сказал им, что существуют или могут
существовать только плотные предметы, которые не могут мыслить, и мыслящие
существа, которые не могут быть протяженными, и ничего более? А ведь только это
они подразумевают, когда употребляют слова «тело» и «дух».

17. Субстанция, которой мы не знаем, не доказательство
против [существования] пространства без тела. Если спросят, как обыкновенно
бывает, чем является это пространство, лишенное тела, субстанцией или
акциденцией, я сейчас же отвечу, что не знаю, и не буду стыдиться своего
незнания, пока вопрошающие не укажут мне ясной, определенной идеи субстанции.

18. Я стараюсь, насколько могу, освободиться от тех
заблуждений, которым мы склонны поддаваться, принимая слова за вещи. Не спасет
нас от невежества, если мы будем притворяться знающими там, где не имеем
никакого знания, производя много шума звуками без ясного и определенного
значения. Произвольно данные названия не могут ни изменить природы вещей, ни
заставить нас понять их, поскольку они лишь знаки и обозначения определенных
идей. И хотел бы я, чтобы те, кто придает такое значение звучанию этих четырех
слогов, [образующих слово] «субстанция», подумали, будет ли оно иметь один и
тот же смысл, если применять его, как они делают, и к бесконечному,
непостижимому богу, и к конечному духу, и к телу, а также обозначает ли оно
одну и ту же идею, когда субстанциями называются все эти три столь различные
вещи? И если да, то не будет ли отсюда следовать, что бог, духи и тело, сходясь
в одной общей природе субстанции, различаются только в том, что они просто
различные модификации этой субстанции, как, например, дерево и булыжник, будучи
телом в одном и том же смысле и сходясь в общей природе тела, различаются
только в том, что они просто модификации этой общей материи? А это будет уже
слишком грубое учение. Если они скажут, что применяют это название к богу,
конечным духам и материи в трех различных значениях и что оно обозначает одну
идею, когда называют субстанцией бога, другую, когда называют субстанцией душу,
и третью, когда так называют тело. Если, таким образом, слово «субстанция»
обозначает три отдельные различные идеи, то им было бы полезно разъяснить эти
различные идеи или по крайней мере дать им три различных названия, чтобы
избежать в таком важном понятии неясности и заблуждения, которые естественно
вытекают из неразборчивого употребления такого сомнительного термина. А
заподозрить, что этот термин имеет три различных смысла, настолько трудно, что
в обычном употреблении он едва ли имеет хоть один ясный и определенный смысл. И
если они таким образом могут образовать три различные идеи субстанции, то что
мешает другим образовать четвертую?

19. Субстанция и акциденция мало полезны в философии. Те,
кто впервые пришел к понятию акциденций как класса реальных предметов, которые
должны чему-то быть присущи, были принуждены изобрести слово «субстанция» для
их поддержания. Если бы бедный индийский философ (воображавший, что Земля также
нуждается в какой-нибудь опоре) придумал это слово «субстанция», ему не надо
было бы утруждать себя поисками слона для поддержания Земли и черепахи — для
поддержания слона: слово «субстанция» сделало бы это с успехом. И ответ
индийского философа, что именно субстанция поддерживает Землю, хотя он и не
знает, что она такое, вопрошающий мог бы считать хорошим точно так же, как мы считаем
достаточным ответом и полезным учением наших европейских философов, что именно
субстанция поддерживает акциденции, хотя они и не знают, что она такое. Так что
у нас нет никакой идеи относительно того, что такое субстанция, но есть только
смутная и неясная идея того, что она делает.

20. Что бы ни сделали в данном случае ученые мужи, умный
житель Америки, изучающий природу вещей, едва ли счел бы объяснение
удовлетворительным, если бы, желая изучить нашу архитектуру, он узнал, что
колонна есть вещь, поддерживаемая базисом, а базис — вещь, поддерживающая
колонну. Не подумает ли он при таком объяснении, что его высмеивают, вместо
того чтобы научить? Незнакомый с книгами был бы весьма щедро осведомлен об их
природе и содержании, если бы ему сказали, что все ученые книги состоят из
бумаги и букв и что буквы есть вещи, находящиеся на бумаге, а бумага — вещь,
содержащая на себе буквы. Замечательный способ приобрести ясные идеи букв и
бумаги! Но если бы латинские слова «Inhaerentia» и «substantia» перевести соответствующими
им понятными словами: «то, что держится» и «то, что поддерживает», они бы лучше
раскрыли нам великую ясность учения о субстанции и акциденциях и показали бы их
пользу для решения философских вопросов.

21. Пустота за крайними пределами телесного мира. Но
возвратимся к нашей идее пространства. Если не предполагать [мир] тел
бесконечным, а этого, я думаю, никто не станет утверждать, я бы спросил: если
бы бог поместил человека на краю мира телесных вещей, то не мог ли бы человек
протянуть свою руку за пределы своего тела? Если бы он мог, то простер бы свою
руку туда, где прежде было пространство без тела, и если бы он там раздвинул
пальцы, между ними все-таки было бы пространство без тела. Если бы он не мог
протянуть своей руки, то, должно быть, вследствие какой-нибудь внешней помехи
(ибо мы предполагаем его живым, способным приводить в движение части своего
тела, как он может и теперь; само по себе это не невозможно, если бы так было
угодно богу, или по крайней мере не невозможно для бога так двигать человеком);
и в таком случае я спрашиваю, есть ли то, что мешает руке двигаться наружу,
субстанция или акциденция, есть ли это нечто или же ничто? И когда разрешат
этот вопрос, то будут в состоянии и разрешить, что же есть то, что бывает или
может быть между двумя телами, находящимися на расстоянии друг от друга, и что
не есть тело и не имеет плотности. Между тем довод, что тело, приведенное в
движение, может продолжать двигаться там, где ничто ему не мешает (как [это
может быть] за крайними пределами всех тел), во всяком случае столь же
убедителен, как и тот довод, что два тела должны необходимо соприкасаться там,
где ничто не находится между ними, ведь наличия пустого пространства между ними
достаточно для устранения необходимости взаимного соприкосновения, но наличия
пустого пространства на пути для прекращения движения недостаточно. Истина вот
в чем: эти люди должны или сознаться, что считают телесный мир бесконечным,
хотя и не решаются высказать это, или же утверждать, что пространство не есть
тело. Я желал бы видеть человека мыслящего, который мог бы в своих мыслях
ставить пределы пространству с бóльшим успехом, нежели продолжительности
(duration), — или надеялся бы мысленно прийти к концу того или другого. Стало
быть, если его идея вечности бесконечна, такова же и его идея необъятности; они
обе или одинаково конечны, или одинаково бесконечны.

2235. Способность достичь уничтожения доказывает наличие
пустоты. Далее, те, кто признает невозможным существование пространства без
материи, должны не только считать материальный мир бесконечным, но и отрицать у
бога способность уничтожить какую бы то ни было частицу материи. Никто, полагаю
я, не станет отрицать, что бог может положить конец всему движению материи,
привести все тела вселенной в состояние полного покоя и спокойствия и сохранять
их в таком положении столько времени, сколько ему будет угодно. Кто допускает,
что бог во время такого общего покоя может уничтожить эту книгу или тело
человека, читающего ее, тот необходимо должен допускать и возможность пустоты,
ибо очевидно, что пространство, которое было заполнено частицами уничтоженного
тела, все еще останется и будет пространством без тела, ибо окружающие тела,
находясь в полном покое, образуют несокрушимую стену и в таком положении делают
совершенно невозможным для всякого другого тела проникновение в это
пространство. И действительно, необходимое движение одной частицы материи на
место, из которого передвинулась другая частица материи, есть только следствие
предположения о заполненности, а последнее нуждается поэтому в более
убедительном доказательстве, нежели мнимый факт, который никогда не может быть
подтвержден опытом. Наши собственные ясные и определенные идеи убеждают нас с
очевидностью, что нет необходимой связи между пространством и плотностью, ибо
мы можем понять одно без другой. И те, кто выступает в защиту или против
пустоты, тем самым признают, что имеют отличные друг от друга идеи пустоты и
полноты, т. е. что имеют идею протяженности, лишенной плотности, хотя и
отрицают ее существование, или же они вообще ни о чем не спорят. Ибо кто так
сильно изменяет смысл слов, что называет протяженность телом и, следовательно,
всю сущность тела полагает исключительно в чистой протяженности без плотности,
неизбежно говорит нелепость, когда говорит о пустоте, ибо невозможно для
протяженности быть без протяженности. Ведь пустота, будем ли мы допускать или
отрицать ее существование, означает пространство без тела; и никто не может
отрицать, что само ее существование возможно, если он не хочет признать материю
бесконечной и отнимать у бога способность уничтожить любую ее частицу.

23. Движение доказывает наличие пустоты. Но незачем в
поисках пустоты ходить так далеко, за крайние пределы материального мира, и
взывать к божьему всемогуществу; в ее существовании, на мой взгляд, убеждает с
полною очевидностью движение тел, находящихся у нас в поле прения и вблизи его.
Хотелось бы мне, чтобы плотное тело каких угодно размеров было разделено
кем-нибудь так, чтобы его плотные части могли свободно двигаться вверх и вниз по
всем направлениям в пределах, ограниченных поверхностями тела, но при этом
внутри него не осталось бы пустоты величиной хотя бы лишь с мельчайшую из
частиц, на которые указанное плотное тело разделено. И если там, где мельчайшая
частица разделенного тела будет величиной с горчичное зерно, требуется пустое
пространство величиной тоже с горчичное зерно, для того чтобы дать место
свободному движению частиц разделенного тела в пределах, созданных его
поверхностями, то там, где частицы материи в 100 000 000 раз меньше горчичного
зерна, также должно быть пространство, свободное от плотной материи, величиной
в 100 000 000-ю часть горчичного зерна; ведь если оно необходимо в одном
случае, то оно будет необходимо и в другом, и так далее in infinitum. Пусть это
свободное пространство будет сколь угодно мало, оно все-таки опровергает
предположение о заполненности [всего пространства], ибо, если может быть
свободное от тела пространство величиной лишь с самую мелкую из существующих
теперь в природе отдельных частиц материи, оно все-таки есть пространство без
тела и устанавливает столь же большую разницу между пространством и телом, как
если бы оно было Μέγα χάσμα36,
такое же расстояние, как и любое в природе. Поэтому если необходимое для
движения пустое пространство мы будем предполагать равным не мельчайшей частице
разделенной плотной материи, но ее десятой или тысячной доле, то отсюда всегда
будет следовать вывод о том, что пространство [существует] без материи.

24. Идеи пространства и тела отличны друг от друга. Но так
как речь идет о том, тождественна ли идея пространства, или протяженности, идее
тела, необходимо доказывать существование не реальной пустоты, а ее идеи. Но
уже из самих исследований и споров о том, существует ли пустота или нет,
очевидно, что люди имеют эту идею. Не будь у них идеи пространства без тела,
они не могли бы спрашивать о его существовании. И не включай в себе их идея
тела ничего, кроме простой идеи пространства, они не могли бы сомневаться в
заполненности мира, и вопрос о существовании пространства без тела был бы такой
же нелепостью, какой является вопрос о существовании пространства без
пространства или тела без тела, ибо это были бы только различные названия одной
и той же идеи.

25. Неотделимость протяженности от тела не доказывает их
тождественности. Правда, идея протяженности так тесно соединена со всеми
видимыми качествами и большей частью осязаемых качеств, что она не позволяет
нам видеть никакие внешние объекты и позволяет осязать очень немного внешних
объектов, не воспринимая вместе с тем впечатления протяженности. Эта
способность протяженности заставлять постоянно замечать себя вместе с другими
идеями, на мой взгляд, и была причиной того, что некоторые полагали, что вся
сущность тела состоит в протяженности. Не нужно много удивляться этому, потому
что некоторые через зрение и осязание (самые деятельные наши чувства) так
заполнили свой ум идеей протяженности и были настолько целиком захвачены ею,
что отрицали существование всего, что не имеет протяженности37. Не буду теперь
спорить с теми, кто понимает меру и возможность всего сущего, исходя лишь из
своих узких и грубых представлений; но, имея здесь дело только с теми, кто
делает вывод о том, что сущность тела — в протяженности, на том основании, что
не могут, как они говорят, представить себе ни одного чувственного качества
какого-нибудь тела без протяженности, я предлагаю им подумать, размышляли ли
они о своих идеях вкусов и запахов столько же, сколько об идеях зрения и
осязания. Более того, если бы они рассмотрели свои идеи голода, жажды и
некоторых других страданий, они нашли бы, что они вовсе не включают в них идеи
протяженности: последняя есть только свойство тела, как и все остальное,
обнаруживаемое нашими чувствами, которые едва ли проницательны настолько, чтобы
вникнуть в самую сущность вещей.

26. Если из того, что некоторые идеи постоянно соединяются
со всеми остальными, должен бытъ сделан вывод, что эти идеи составляют сущность
тех вещей, с которыми они постоянно соединяются и от которых они неотделимы, то
единство, без сомнения, есть сущность всего, ибо нет объекта ощущения или
рефлексии, который бы не носил в себе идеи единого. Но слабость подобных
доводов мы показали уже в достаточной степени.

27. Идеи пространства и плотности отличны друг от друга.
Итак, что бы ни думали люди о существовании пустоты, для меня очевидно, что мы
имеем столь же некую идею пространства, отличную от идеи плотности, как и идею
плотности, отличную от движения, или идею движения, отличную от пространства. У
нас нет двух более отличных друг от друга идей, чем эти, и мы можем так же
легко представить себе пространство без плотности, как тело или пространство
без движения, хотя ни тело, ни движение не могут, конечно, существовать без
пространства. Пусть каждый сам подумает о том, признавать ли пространство простым
отношением, вытекающим из существования разных вещей, находящихся на расстоянии
друг от друга, или же надо понимать буквально слова мудрого царя Соломона:
«Небо и небо небес не вмещают тебя» — или более выразительные слова
вдохновенного философа св. Павла: «Мы им живем и движемся и существуем»38.
Только я думаю, что наша идея пространства такова, как я упоминал выше, и
отлична от идеи тела. В самом деле, будем ли мы рассматривать в самой материи
расстояние, [образованное] ее сомкнутыми плотными частицами, и в отношении этих
плотных частиц называть это [расстояние] протяженностью; будем ли мы
рассматривать пространство как находящееся между внешними границами любого тела
в разных измерениях последнего, называя его длиной, шириной и толщиной; будем
ли мы, наконец, рассматривать пространство как находящееся между любыми двумя
телами или положительными существами и, не принимая во внимание, есть ли
посредине какая-нибудь материя или нет, называть его расстоянием, — все равно,
как бы ни называли и ни рассматривали его, оно есть всегда одна и та же
однородная, простая идея пространства, взятая от объектов, с которыми имели
дело наши чувства. Идеи этих объектов, раз они запечатлелись в нашем уме, мы
можем сколько угодно восстанавливать, повторять и соединять друг с другом и
считать воображаемое таким образом пространство, или расстояние, либо
заполненным плотными частицами, так что никакое другое тело не может проникнуть
туда, не переместив и не вытолкнув тело, бывшее там раньше, либо не имеющим
плотности, так что тело, по своим размерам равное этому пустому, или чистому,
пространству, может поместиться в нем, не отодвигая и не выталкивая никакого
тела, бывшего там раньше. Во избежание неясности в рассуждениях об этом
предмете, возможно, было бы желательно, чтобы слово «протяженность» (extension)
относилось только к материи или расстоянию между внешними границами отдельных
тел, а слово «распространенность» (expansion) — к пространству вообще, все
равно, занято ли оно плотной материей или нет, так чтобы говорили: «Пространство
обладает распространенностью, а тело протяженно». Но в этом каждый сохраняет
свободу выбора. Я предлагаю это только для более ясного и определенного способа
выражения.

28. У людей мало разногласий относительно ясных простых
идей. Точное знание того, что обозначают наши слова, по моему мнению, быстро
положило бы конец спору в этом, как и во многих других случаях. Ибо я склонен
думать, что, когда люди начинают изучать свои простые идеи, они обнаруживают,
что все их простые идеи в общем совпадают, хотя в разговоре между собой они,
быть может, и сбивают друг друга с толку различными названиями. Мне думается,
что люди, которые абстрагируют свои мысли и тщательно исследуют идеи,
находящиеся в их уме, не могут сильно расходиться в своем мышлении; однако они
могут запутать друг друга словами, которые зависят от способа выражения
различных школ или сект, в которых они были воспитаны. Правда, между людьми
немыслящими, которые внимательно и тщательно не исследуют свои идеи и, не
отделяя их от употребляемых для них знаков, путают их со словами, должны
происходить бесконечные споры, препирательства и недоразумения, особенно если
это люди ученые, книжники, преданные сторонники каких-либо сект, привыкшие к
употребительному в них языку и умеющие говорить только со слов других. Но если
бы случилось, что два мыслящих человека действительно имели различные идеи, я,
право, не знаю, как бы они могли рассуждать или спорить друг с другом. Пусть
только меня здесь не понимают в том смысле, будто я думаю, что каждый расплывчатый
образ в мозгу человека принадлежит к тем идеям, о которых я говорю. Уму нелегко
отделаться от неясных понятий и предрассудков, почерпнутых им из привычки,
небрежного поведения и обычных разговоров. Для исследования своих идей ему
требуются усилия и усердие, прежде чем он превратит их в ясные и отличные друг
от друга простые идеи, из которых они составлены, и увидит, какие из этих его
простых идей находятся или не находятся в необходимой взаимной связи и
зависимости. Пока человек не сделает этого с первичными, первоначальными
понятиями о вещах, он стоит на расплывчатых и неопределенных принципах и будет
часто в затруднении.

.

Назад

НЕТ КОММЕНТАРИЕВ

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ