Глава четвертая. О РЕАЛЬНОСТИ НАШЕГО ПОЗНАНИЯ :: vuzlib.su

Глава четвертая. О РЕАЛЬНОСТИ НАШЕГО ПОЗНАНИЯ :: vuzlib.su

68
0

ТЕКСТЫ КНИГ ПРИНАДЛЕЖАТ ИХ АВТОРАМ И РАЗМЕЩЕНЫ ДЛЯ ОЗНАКОМЛЕНИЯ


Глава четвертая. О РЕАЛЬНОСТИ НАШЕГО ПОЗНАНИЯ

.

Глава четвертая. О РЕАЛЬНОСТИ НАШЕГО ПОЗНАНИЯ

1. Возражение. Познание, содержащееся в идеях, может быть
только видимостью. Я не сомневаюсь, что мой читатель склонен теперь думать, что
я все это время только строил воздушные замки. Он готов сказать мне: «К чему
вся эта суета? Вы говорите, что познание есть лишь восприятие соответствия или
несоответствия наших собственных идей. Но кто знает, что представляют собой эти
идеи? Есть ли что-нибудь нелепее фантазии человеческого мозга? Разве найдется
голова без химер? А если и есть люди здравомыслящие и умные, то в чем, согласно
вашим правилам, разница между их познанием и познанием самого необузданного в
мире воображения? И у того и у другого есть свои идеи, и они воспринимают их
соответствие или несоответствие друг с другом. Если и есть между ними разница,
то преимущество окажется на стороне пылкого человека, так как у него идей
больше и они более живые. Таким образом, согласно вашим правилам, он окажется
более знающим. Если действительно всякое познание заключается лишь в восприятии
соответствия или несоответствия наших собственных идей, то видения фантазера и
рассуждения человека здравомыслящего будут одинаково достоверны. Как существуют
вещи, неважно; лишь бы только человек заметил соответствие собственных фантазий
и говорил сообразно с ними, и это будет чистая истина, полная достоверность.
Подобные воздушные замки — такие же твердыни истины, как и доказательства
Евклида. Таким образом, утверждение, что гарпия — не кентавр, столь же
достоверное познание и такая же истина, как и то, что квадрат — не круг.

Но зачем все это тонкое познание человеческих фантазий тому,
кого интересует реальность вещей? Что представляют собой человеческие фантазии,
неважно. Ценить нужно лишь познание вещей. Только оно придает весомость (value)
нашим рассуждениям и дает познанию одного человека преимущество перед познанием
другого, потому что относится к действительно существующим вещам, а не к
сновидениям и фантазиям».

2. Ответ. Этого не бывает там, где идеи соответствуют вещам.
На это я отвечаю, что если наше познание идей ограничивается самими идеями и не
простирается дальше, то везде, где имеется в виду что-либо большее, наши самые
серьезные мысли окажутся немногим полезнее, чем фантазия больного мозга, а
построенные на них истины нисколько не ценнее рассуждений человека, который
ясно видит вещи во сне и с большой уверенностью излагает их. Но, прежде чем
кончить, я надеюсь доказать, что этот способ достижения достоверности путем
познания наших собственных идей идет несколько дальше простого воображения, и я
верю, что можно показать, что вся достоверность общих человеческих истин только
в этом и заключается.

3. Очевидно, что ум познает вещи не непосредственно, а через
посредство имеющихся у него идей этих вещей. Наше познание поэтому реально лишь
постольку, поскольку наши идеи сообразны с действительностью вещей. Но что
будет здесь критерием? Как же ум, если он воспринимает лишь свои собственные
идеи, узнает об их соответствии самим вещам? Хотя этот вопрос не лишен
трудностей, однако, я думаю, есть два вида идей, в соответствии которых вещам
мы можем быть уверены.

4. Таковы, во-первых, все простые идеи. Во-первых, таковы
простые идеи; так как ум, согласно вышесказанному, сам никак не может
образовать их, то они необходимо должны быть продуктом вещей, действующих на ум
естественным путем и вызывающих в нем те восприятия, вызывать которые они
предназначены и приспособлены мудростью и волей нашего творца. Отсюда следует, что
простые идеи не плоды нашего воображения, а естественные и закономерные
продукты вещей, которые нас окружают, что они на самом деле действуют на нас и
несут с собой все предназначенное и требуемое нашим положением соответствие.
Ведь простые идеи доставляют нам такие представления о вещах, которые этим
вещам свойственно вызывать у нас, благодаря чему мы способны различать виды и
состояния отдельных субстанций, а значит, и использовать субстанции для своих
надобностей, применять их ради своей пользы. Так, имеющаяся в уме идея белизны
или горечи, точно соответствуя той силе некоторых тел, которая вызывает у нас
эту идею, обладает полной реальной сообразностью с вещами вне нас, какая
возможна или необходима для нее. И этой сообразности между нашими простыми идеями
и существующими вещами достаточно для реального познания.

5. Во-вторых, все сложные идеи, кроме идей субстанций.
Во-вторых, у всех наших сложных идей, кроме идей субстанций, не может не быть
необходимая для реального познания сообразность, так как все они — созданные
самим умом прообразы; они не предназначены быть копиями вещей и не имеют
отношения к существованию каких бы то ни было вещей как своих оригиналов. Ибо
то, что и должно представлять не какую-либо вещь, а только себя самое, никогда
не может дать ложное представление и увести нас от верного понимания
какой-нибудь вещи вследствие своего несходства с ней. А таковы, за исключением
идей субстанций, все наши сложные идеи: как я показал в другом месте18, все они
представляют собой сочетания идей, которые ум соединяет по свободному выбору,
не обращая внимания на их связь в природе. Вследствие этого во всех указанных
видах сами идеи рассматриваются как прообразы, а вещи принимаются во внимание,
лишь поскольку они сообразны с идеями. Так что мы не можем не быть совершенно
уверены в том, что все приобретаемое нами познание, относящееся к таким идеям,
реально и постигает самые вещи: ведь во всех такого рода мыслях, рассуждениях и
беседах мы имеем в виду вещи лишь постольку, поскольку они сообразны с нашими
идеями. В этих случаях мы не можем не схватывать достоверную и несомненную
реальность.

6. Отсюда реальность математического познания. Нет сомнения,
что без труда согласятся с тем, что наше познание математических истин есть не
только достоверное, но и реальное познание, что оно не есть пустой призрак, не
есть ничего не значащая химера нашего мозга. И тем не менее по рассмотрении
оказывается, что это знание касается только наших собственных идей. Математик
рассматривает истину и свойства, присущие прямоугольнику или окружности, лишь
поскольку они содержатся в идее в его собственном уме. Быть может, в своей
жизни он никогда не встречал ни того, ни другого существующими математически,
т. е. совершенно точно. Но тем не менее познанные им истины или свойства, присущие
окружности или любой другой математической фигуре, несомненны и достоверны даже
в приложении к реально существующим вещам, ибо любые такие положения касаются
реальных вещей и обозначают их лишь постольку, поскольку вещи действительно
соответствуют этим прообразам в уме математика. Верно ли для идеи треугольника,
что его три угла равны двум прямым? Это верно и для всякого реально
существующего треугольника. А о всякой другой существующей фигуре, которая не
соответствует точно идее треугольника в уме математика, вообще не идет речь в
данном положении. Поэтому он уверен, что все его познание о таких идеях есть
реальное познание. Полагая вещи лишь такими, какими они соответствуют его
идеям, он уверен, что все известное ему о данных фигурах, когда они существуют
лишь идеально в его уме, окажется верным для них и тогда, когда они реально
существуют в материи, ибо его рассмотрение касается только тех фигур, которые
всегда тождественны себе, где бы и как бы они ни существовали.

7. А также реальность этического познания. Отсюда следует,
что познание этики так же способно обладать реальной достоверностью, как и
математика. Так как достоверность есть лишь восприятие соответствия или
несоответствия наших идей, а доказательство — лишь восприятие этого соответствия
при помощи других, посредствующих идей и так как наши нравственные идеи,
подобно математическим, являются сами прообразами и, следовательно, идеями
адекватными и полными, то всякое найденное в них соответствие или
несоответствие приведет к реальному познанию точно так же, как в математических
фигурах.

8. Для реальности познания не требуется существования. Для
приобретения познания и достоверности у нас должны быть определенные
(determined) идеи; а для реальности нашего познания необходимо, чтобы идеи
отвечали своим прообразам. Не следует удивляться, что я отношу достоверность
нашего познания к рассмотрению наших идей, обращая столь мало внимания (как это
может показаться) на реальное существование вещей: большая часть тех
рассуждений, которые занимают мысли и возбуждают споры среди лиц, изображающих
своим главным делом нахождение истины и достоверности, после изучения, я
полагаю, оказывается состоящей из общих положений и понятий, в которых о
существовании вообще нет речи. Все рассуждения математиков о квадратуре круга,
конических сечениях и других разделах математики не касаются существования этих
фигур. Но их доказательства, зависящие от их идей, останутся теми же самыми,
существует ли в мире хотя бы один квадрат или круг или нет. Точно таким же
образом истина и достоверность рассуждений по вопросам нравственности
отвлекаются от жизни людей и от существования рассматриваемых добродетелей в
[самом] мире. [То, что сказано в книге] «Об обязанностях» Туллия19, не менее
истинно от того, что никто в мире не исполняет в точности его предписаний и не
живет по данному им образцу добродетельного человека, который существовал
только в идее, когда Цицерон писал. Если в умозрении, т. е. в идее, верно
то, что убийство заслуживает смертной казни, то это будет так же верно и в
действительности для всякого действия, сообразного с идеей убийства. А что
касается других действий, то истина этого положения к ним не относится. Так
обстоит дело и со всеми другими видами вещей, сущность которых состоит лишь в
идеях человеческого ума.

9. Этическое познание не становится менее истинным и
достоверным оттого, что мы сами образуем нравственные идеи и даем им названия.
Здесь, однако, могут возразить: «Если видеть этическое познание лишь в
рассмотрении собственных нравственных идей, которые, подобно другим модусам,
суть идеи, созданные нами самими, то какими странными будут понятия о
справедливости и умеренности! Какое будет смешение добродетелей и пороков, если
каждый может составить себе какие угодно идеи их!» На деле от этого не будет путаницы
и беспорядка ни в самих вещах, ни в рассуждениях о них, точно так же как в
математике не было бы беспорядка в доказательствах или искажения в свойствах
фигур и их взаимных отношениях, если бы кому-нибудь вздумалось образовать
треугольник с четырьмя вершинами или трапецию с четырьмя прямыми углами,
т. е., попросту говоря, изменить названия фигур и обозначить данным
названием фигуру, которой математики обыкновенно дают другое название. Пусть
кто-нибудь составит себе идею фигуры с тремя углами, из которых один прямой, и
назовет ее, если ему нравится, равносторонним прямоугольником, или трапецией,
или как-нибудь еще; свойства этой идеи и относящиеся к ней доказательства
останутся те же, как если бы он назвал ее прямоугольным треугольником. Я
признаю, что из-за неточности речи изменение названия сначала смутит того, кто
не знает, какую идею обозначают этим названием; но как только фигуру начертят —
выводы и доказательства становятся ясными и очевидными. Совершенно то же бывает
при этическом познании. Пусть кто-нибудь имеет идею отнятия у других людей без
их согласия того, что они заработали честным трудом, и назовет ее хотя бы
справедливостью. Если кто-то берет в данном случае название без связанной с ним
идеи, то он впадает в заблуждение, присоединяя к этому названию другую идею,
составленную им самим. Но отделите идею от этого названия или возьмите ее
такой, как она есть в уме говорящего, и ей будут соответствовать те же самые
вещи, как если бы вы называли ее несправедливостью. Правда, в рассуждениях по
вопросам нравственности неправильные названия порождают обыкновенно больше
путаницы, потому что исправить их не так легко, как в математике, где раз
начерченная и увиденная фигура делает название ненужным и не имеющим большого
значения. К чему, в самом деле, знак там, где непосредственно на виду сама
обозначаемая им вещь? Но для названий из области нравственности не так легко и
скоро можно достигнуть этого, так как в образовании сложных идей таких модусов
участвует много составных частей. При всем том неправильное наименование таких
идей, противоречащее обычному значению слов в языке, не помешает нам прийти к
достоверному и демонстративному познанию различных соответствий и
несоответствий между идеями, если мы будем так же старательно, как в
математике, держаться одних и тех же точных идей и прослеживать их различные
взаимные отношения, не обманываясь их названиями. Если только мы отделяем
рассматриваемую идею от обозначающего ее знака, наше познание идет к открытию
реальной истины и достоверности независимо от того, какими мы пользуемся
звуками.

10. Неправильное наименование не мешает достоверности
познания. Еще на одно обстоятельство должны мы обратить внимание. Где бог или
другой законодатель установил какие-нибудь названия из области нравственности,
там они составили сущность тех видов, к которым относятся данные названия, и
там применять или употреблять их в ином смысле рискованно. В других же случаях
от употребления слов против их обычного значения в языке получается просто
неточность речи. Но даже и это не мешает достоверности познания, которой и в
данном случае можно достигнуть путем надлежащего рассмотрения и сравнения даже
таких неправильно названных идей.

11. Идеи субстанций имеют свои прообразы вне нас. В-третьих,
есть сложные идеи иного рода, которые относятся к прообразам вне нас и могут
поэтому отличаться от них. Вот почему наше познание этих идей может и не быть
реальным. Таковы наши идеи субстанций. Представляя совокупность простых идей,
которые, как полагают, взяты от произведений природы, идеи субстанций могут
отличаться от этих ее произведений: в них может быть объединено больше идей,
нежели в самих вещах, или это могут быть другие идеи. Вследствие этого
случается, что такие идеи могут не быть и часто не бывают точно сообразными с
самими вещами.

12. Наше познание о них реально в той мере, в какой они
соответствуют своим прообразам. Итак, я повторяю, что для получения идей
субстанций, которые благодаря своей сообразности с вещами могли бы дать нам
реальное познание, недостаточно, как это бывает при модусах, соединить такие
идеи, которые не противоречат друг другу, хотя бы они до этого никогда вместе
не существовали. Например, идеи святотатства и клятвопреступления и т. д.
и до совершения любого из этих действий были такими же реальными и верными
идеями, как после него. Но наши идеи субстанций, которые считаются копиями и
относятся к прообразам вне нас, всегда должны быть взяты от чего-нибудь
существующего или существовавшего и не должны состоять из идей, соединенных по
произвольному желанию нашего мышления без всякого реального образца, от
которого они были бы взяты, хотя в таком сочетании нельзя заметить никаких
противоречий. Причина этого следующая: не зная реального строения субстанций,
от которого зависят наши простые идеи и которое в действительности является
причиной тесного соединения одних идей и исключения других, лишь в очень
немногих случаях мы можем быть уверены в совместимости или несовместимости идей
в природе в большей степени, чем это достигается опытом и чувственным
наблюдением. Следовательно, реальность нашего познания субстанций основана на
том, что все наши сложные идеи субстанций должны быть составлены из таких, и
только из таких простых идей, которые были обнаружены совместно существующими в
природе. Если наши идеи верны в этом смысле, то хотя они, быть может, и не
очень точные копии, но все-таки суть предметы реального познания субстанций
(насколько у нас есть такое познание). Правда, как уже было показано20, это
познание простирается не очень далеко; но, насколько оно простирается, оно
все-таки является реальным познанием. Каковы бы ни были наши идеи, но, если мы
выявляем их соответствие с другими, это и есть познание. Если эти идеи
отвлеченны, это будет общее познание. Но чтобы познание было реальным по
отношению к субстанциям, идеи должны быть взяты от реально существующих вещей.
Все простые идеи, которые были обнаружены совместно существующими в
какой-нибудь субстанции, мы с уверенностью можем соединять вновь и таким
образом составлять отвлеченные идеи субстанций, ибо все, что раз было соединено
в природе, может быть соединено вновь.

13. В своих исследованиях о субстанциях мы должны
рассматривать идеи и не сводить свои мысли к рассмотрению названий или видов,
которые, как предполагают, определяются названиями. Если бы мы размышляли должным
образом и не ограничивали своих мыслей и отвлеченных идей названиями, как будто
бы нет и не может быть других видов вещей помимо тех видов, которые уже
определены и как бы установлены известными названиями, мы думали бы о вещах с
большей свободой и меньшей путаницей, чем мы, вероятно, делаем это теперь. Быть
может, покажется явным парадоксом или даже очень опасной ложью мое утверждение,
что идиоты, прожившие подряд лет сорок без всякого проявления разума,
представляют нечто среднее между человеком и животным. А между тем предрассудок
в данном случае основан лишь на ложном предположении, что эти два названия —
«человек» и «зверь» — обозначают отличные друг от друга виды, разграниченные
реальными сущностями таким образом, что между ними не может быть никакого
другого вида. Но ведь если мы отвлечемся от этих названий и от предположения о
таких образованных природой видовых сущностях, которым в одинаковой и точной
мере причастны все вещи одного и того же наименования, если мы не будем
воображать, что есть определенное число этих сущностей, по которым, как по
формам, отлиты и сформованы все вещи, то мы найдем, что идея внешнего вида,
движения и жизни человека без разума — такая же отличная от других идея и она в
такой же мере образует особый вид существ, отличный от человека и зверя, в
какой идея внешнего вида наделенного разумом осла отлична от идеи человека или
зверя и составляет некий вид между ними или же особый вид живых существ.

14. Ответ на возражение против признания идиота чем-то
средним между человеком и зверем. Здесь каждый сейчас же спросит: «Если
признать идиотов чем-то средним между человеком и зверем, то что же они такое?»
Я отвечаю: «Идиоты». Ибо это слово в такой же мере означает нечто отличное от
значения слов «человек» и «зверь», в какой названия «человек» и «зверь» имеют
отличные друг от друга значения. При надлежащем рассмотрении это разрешит
вопрос и объяснит мое мнение, не вызывая новых споров. Но я достаточно знаком с
усердием иных людей, которые, боясь, как бы чего не вышло, находят угрозу
религии во всякой попытке не согласиться с их манерой рассуждения, чтобы не
предвидеть, какое возведут обвинение на подобный ответ. Меня, без сомнения,
спросят: «Если идиоты нечто среднее между человеком и зверем, то что станется с
ними в другом мире?» На это я отвечаю, во-первых, что не мое дело знать или
исследовать это. Идиоты живут и умирают по воле своего господа*. Их положение
не станет ни хуже, ни лучше оттого, определим мы его или не определим. Они в
руках верного творца и благого отца, который распоряжается своими созданиями в
соответствии не с нашими ограниченными мыслями и мнениями и различает их не по
выдуманным нами названиям и видам. А мы, зная так мало даже о настоящем мире, в
котором находимся, можем, кажется, обойтись и без окончательного определения
различных положений, в которые попадут сотворенные существа после ухода из
этого мира. Нам должно быть достаточно того, что он довел до сведения всех тех,
кто способен к обучению, речи и рассуждению, что сотворенные существа дадут
ответ о делах своих и получат возмездие соответственно тому, что они делали,
когда их [души] пребывали в теле**.

15. Во-вторых, я отвечаю, что значение указанного вопроса
(«Неужели вы лишите идиотов загробной жизни?») покоится на одном из двух
предположений, из которых то и другое ложно. Первое состоит в представлении,
что все существа с внешним обликом и видом человека необходимо предназначены к
бессмертному будущему существованию после этой жизни. Второе состоит в
представлении, что таким должен быть всякий рожденный от человека. Отбросьте
эти выдумки, и вопрос станет беспочвенным и смешным. Если некоторые видят
только случайное различие между собой и идиотами, а сущность в них и в себе
признают совершенно одинаковую, то пусть такие люди рассмотрят, могут ли они представить
себе бессмертие связанным с каким-нибудь внешним видом тела. Мне кажется, одной
лишь постановки этого вопроса достаточно, чтобы заставить их отказаться от
своего мнения. Мне еще никогда не доводилось слышать, чтобы какой-нибудь
человек при всей своей погруженности в материю приписывал форме крупных внешних
частиц, доступных чувственному восприятию, такое превосходство, чтобы
утверждать, что вечная жизнь обусловлена этой формой, или есть ее необходимое
следствие, или что всякая масса материи после своего разложения здесь будет в
загробном мире восстановлена, вновь получит способность ощущения, восприятия и
познания и будет вечно пребывать в этом состоянии только потому, что она была
отлита в ту или иную форму и ее видимые частицы имели такое особое строение.
Подобное мнение, Связывающее бессмертие с определенной внешней формой,
исключает всякое рассмотрение души или духа; а между тем до сих пор лишь на
этом основании одни материальные существа признавались бессмертными, а другие
нет. Это значит приписывать внешней стороне вещей больше значения, чем
внутренней, связывать превосходство человека больше с внешним видом его тела,
чем с внутренними достоинствами его души. Это немногим лучше, нежели
приписывать великое и неоценимое преимущество человека перед другими
материальными существами, заключающееся в бессмертии и вечной жизни,
приписывать его, повторяю я, форме его бороды или покрою его платья. Ведь тот
или иной внешний вид нашего тела содержит в себе надежду на вечное
существование не больше, чем покрой одежды дает человеку разумное основание
думать, что она никогда не износится или сделает его бессмертным. Быть может,
скажут, что никто не думает, чтобы внешний вид делал что-нибудь бессмертным, но
что внешний вид есть признак наличия разумной души внутри, которая бессмертна.
Я хотел бы знать, кто же его сделал таким признаком, ведь простым утверждением
сделать этого нельзя. Чтобы убедить кого-нибудь в этом, потребуются некоторые
доказательства. Ни одна известная мне форма не говорит таким языком. Заключать
о наличии у идиота разумной души на основании того, что у него внешний вид
разумного существа, когда в течение всей его жизни его действия заключают в
себе гораздо меньше признаков разума, чем у многих зверей, столь же разумно,
как заключать о наличии живой души у трупа человека на основании его внешнего
вида, когда в нем признаков жизни и деятельности не более чем в статуе.

16. Уроды. «Но это дети разумных родителей; отсюда и нужно
заключать о наличии у них разумной души». Я не знаю, по какой логике нужно так
заключать. Я уверен, что с таким заключением нигде не согласятся. Ведь если бы
с ним согласились, то не осмелились бы уничтожить безобразное и уродливое
существо, как это повсюду делают. «Да, но ведь это уроды». Пусть так, но что же
такое ваши тупые, лишенные разума, упрямые идиоты? Недостатки тела создают
урода, а недостатки ума (гораздо более благородной и, употребляя обычное
выражение, гораздо более существенной части) — нет? Отсутствие носа или шеи
создает урода и исключает такое существо из рода человеческого, а отсутствие
разума и понимания — нет? Это значит сводить все к тому, что было только что
опровергнуто; это значит связывать все с формой и признавать мерилом человека
только его внешность. Чтобы показать, что при обычном способе рассуждения об
этом вопросе основной упор делают на форму, а всю сущность вида «человек» (как
его образуют) сводят к внешнему виду, как бы ни было это неразумно и как бы ни
отрекались от этого, нам достаточно проследить немного дальше человеческие
мысли и действия, и тогда это ясно обнаружится. Идиот с правильным внешним
видом — человек, у него есть разумная душа, хотя она и не проявляется. «Это
несомненно», — говорите вы. Но сделайте уши немного длиннее и острее, а нос
немного площе обыкновенного, и вы начнете колебаться. Сделайте лицо еще уже,
площе и длиннее, и тогда вы придете в недоумение. Увеличьте еще сходство с
каким-нибудь животным и сделайте голову совсем головой какого-нибудь другого
животного; тотчас же получится урод, и вы станете доказывать, что у него нет
разумной души, что его нужно уничтожить. Где же теперь, спрашиваю я, точная
мера крайних границ того внешнего вида (Shape), который несет в себе разумную
душу? Ведь бывало так, что у людей рождались наполовину звери, наполовину люди
или на три четверти звери и на четверть люди; возможно поэтому, что они могут
самым различным образом быть ближе к тому или другому внешнему виду и обладать
разной степенью смешения сходства с человеком и с животным. Я был бы очень рад
узнать, каковы те точные очертания, которые по этой гипотезе обусловливают или
исключают присоединение к ним разумной души? Какого рода внешность является
верным признаком присутствия внутри или отсутствия этой обитательницы? Пока это
неизвестно, мы говорим о человеке наугад. И я боюсь, что так будет все время,
пока мы будем полагаться на определенные звуки и на фантастическое
представление о неизменных и установленных в природе, но нам неизвестных видах.
Но после всего этого мне хотелось бы предложить вопрос, не впадают ли люди,
усматривающие разрешение всех трудностей в заявлении, что младенец с искаженным
внешним обликом — это урод, не впадают ли они в ту же самую ошибку, против
которой ратуют, а именно: не устанавливают ли они какой-то вид между человеком
и зверем? В самом деле, что такое в данном случае их урод, если вообще слово
«урод» имеет какое-нибудь значение, если это не человек и не зверь, а нечто
причастное и тому и другому? Но ведь совершенно то же самое и вышеупомянутый
идиот. Следовательно, необходимо отбросить обычное понятие о видах и сущностях,
если мы хотим действительно проникнуть в природу вещей и изучить их не на
основании беспочвенных выдумок о них, а исходя из того, что наши способности
могут обнаружить в них в отношении их существования.

17. Слова и виды. Я упомянул здесь об этом потому, что.
какие бы мы ни соблюдали предосторожности, мы можем обмануться относительно
слов и видов при наших обычных понятиях о них. Я склонен видеть в этом большое
препятствие ясному и точному знанию, особенно в отношении субстанций; именно отсюда
возникла большая часть затруднений относительно истины и достоверности. Если бы
мы привыкли отделять свои размышления и рассуждения от слов, мы в значительной
мере избавились бы от этого неудобства в своих собственных мыслях; но оно все
еще мешало бы нам в беседах с другими, пока мы оставались бы при том мнении,
что виды и их сущности представляют собой нечто большее, чем наши отвлеченные
идеи (как они есть) с присоединенными к ним названиями в качестве их знаков.

18. Вывод. Достоверное познание есть всюду, где мы
воспринимаем соответствие или несоответствие своих идей; а достоверное реальное
познание есть всюду, где мы уверены в соответствии этих идей с реальностью
вещей. Указав здесь признаки соответствия наших идей с реальностью вещей, я,
полагаю, показал21, в чем состоит эта достоверность, реальная достоверность.
Чем бы ни была она для других, для меня, признаю, она была до сих пор одним из
тех desiderata22, в которых я чувствовал большой недостаток.

.

Назад

НЕТ КОММЕНТАРИЕВ

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ