Глава восьмая. О ПОЛОЖЕНИЯХ С НИЧТОЖНЫМ СОДЕРЖАНИЕМ :: vuzlib.su

Глава восьмая. О ПОЛОЖЕНИЯХ С НИЧТОЖНЫМ СОДЕРЖАНИЕМ :: vuzlib.su

72
0

ТЕКСТЫ КНИГ ПРИНАДЛЕЖАТ ИХ АВТОРАМ И РАЗМЕЩЕНЫ ДЛЯ ОЗНАКОМЛЕНИЯ


Глава восьмая. О ПОЛОЖЕНИЯХ С НИЧТОЖНЫМ СОДЕРЖАНИЕМ

.

Глава восьмая. О ПОЛОЖЕНИЯХ С НИЧТОЖНЫМ СОДЕРЖАНИЕМ

1. Некоторые положения не увеличивают нашего знания. Я
оставляю открытым вопрос, имеют ли обсужденные в предыдущей главе максимы то
значение для реального познания, которое им обыкновенно приписывают. Но, я
думаю, можно с уверенностью утверждать, что есть всеобщие положения, которые
при всей своей истинности и достоверности нисколько не увеличивают нашего
знания. Таковы:

2. Во-первых, положения тождества. Во-первых, все положения
о чистом тождестве. С первого взгляда видно, что они совершенно не содержат в
себе никакого знания. Ибо когда приведенный нами термин высказывается о себе
самом, то будет ли он чисто словесным или будет содержать в себе какую-нибудь
ясную и реальную идею, это все равно показывает нам лишь то, что мы должны были
достоверно знать раньше, безразлично, составляем ли мы сами такое положение или
его нам говорят другие. Правда, наиболее общее положение «все, что есть, есть»
иногда может показать человеку нелепость его слов, когда он вследствие
многоречивости или из-за двусмысленных терминов станет в отдельных случаях
отрицать относительно чего-либо то, что он сам же об этом утверждал. Ведь никто
не посмеет бросить вызов здравому смыслу настолько открыто, чтобы в ясных
словах утверждать явные и прямые противоречия; а если он это сделает, то каждый
будет вправе прекратить с таким человеком всякий дальнейший разговор. Однако, я
думаю, можно сказать, что ни указанная признанная максима, ни всякое другое
положение о тождестве не научают нас ничему. И хотя эта великая максима,
прославленная как основа всякого доказательства, может употребляться и часто
употребляется для подтверждения положений о тождестве, однако все, что она
доказывает, сводится лишь к тому, что всякое слово может с большой
достоверностью высказываться о себе самом. Истинность подобного положения не
подлежит сомнению, но, позвольте мне добавить, оно и не дает никакого реального
познания.

3. В самом деле, даже самый невежественный человек, если он
умеет составить одно положение и знает, что он имеет в виду, когда говорит «да»
или «нет», может составить миллион положений, в истинности которых он абсолютно
уверен, и все же не узнать таким путем ни одной вещи в мире. Например,
положения «что есть душа, то есть душа» или «душа есть душа», «дух есть дух»,
«фетиш есть фетиш» и т. д. — равносильны положениям «все, что есть, есть»,
или «что существует, то существует», или «у кого есть душа, у того есть душа».
Но что же это, как не пустая болтовня? Так обезьяна перебрасывает устрицу из
одной руки в другую, и, если бы только она была одарена речью, она без сомнения
могла бы сказать: «Устрица в правой руке есть подлежащее, а устрица в левой
руке есть сказуемое» — и таким образом составила бы самоочевидное положение об
устрице, т. е. «устрица есть устрица», и, однако, ничуть не стала бы от
этого умнее или более знающей, чем прежде. Такой образ действия одинаково не
утолил бы голода обезьяны и не удовлетворил бы разума человека; обезьяна не
увеличила бы объема своего тела, а человек — своих знаний34.

Я знаю, некоторые придают большое значение положениям
тождества из-за их самоочевидности и полагают, что оказывают философии большую
услугу, восхваляя эти положения, как будто они заключают в себе все познание и
одни только приводят разум ко всем истинам. Я признаю не менее любого другого,
что все эти положения истинны и самоочевидны. Я признаю, далее, что в основе
всего нашего познания, как я показал в предыдущей главе, лежит наша способность
воспринимать тождественность каждой идеи самой себе и отличать ее от несходных
с ней идей. Но я не вижу, каким образом подобное признание снимает упрек в
ничтожности значимости этих положений, высказываемый в адрес тех, кто
пользуется положениями тождества для расширения познания. Сколько бы раз ни
повторяли, что «воля есть воля», и каким бы важным ни считали это положение, —
какое значение имеет оно и бесконечное множество ему подобных для расширения
нашего познания? Пусть положений вроде нижеследующих: «закон есть закон», а
«обязательство есть обязательство», «правда есть правда», а «неправда есть
неправда» — у человека будет столько, сколько позволит ему запас его слов.
Разве эти и подобные им положения помогут ему ознакомиться с этикой или научат
его или других чему-нибудь при познании нравственности? И тот, кто не знает, а
быть может, и никогда не узнает, что такое правда и неправда и каковы их
критерии, может составлять такие и все подобные им положения столь же уверенно
и знать их истинность столь же безошибочно, как и лучший знаток этики. Но
насколько двигают нас вперед подобные положения в познании чего-нибудь
необходимого или полезного для поведения человека?

Едва ли признáют, что не пустяками занимается тот,
кто для просвещения разума в какой-либо области знания обратится к положениям
тождества и будет настаивать на таких максимах, как «субстанция есть
субстанция», а «тело есть тело», «пустота есть пустота», а «вихрь есть вихрь»,
«кентавр есть кентавр», а «химера есть химера» и т. д., ибо все такие
положения одинаково истинны, одинаково достоверны и одинаково самоочевидны. Но
тем не менее их нельзя не считать пустяками, если ими пользуются как принципами
обучения и придают им особое значение как вспомогательным средствам познания,
ибо они научают лишь тому, что каждый человек, способный рассуждать, знает без
всяких разъяснений, а именно что каждый термин есть этот самый термин и что
каждая идея есть эта самая идея. Вот почему я думал раньше и продолжаю думать
теперь, что тот, кто выставляет и твердит такие положения с целью дать разуму
какой-нибудь новый свет или путь к познанию вещей, занимается пустяками.

Обучение заключается совсем не в этом. Кто хочет обогатить
свой или чужой ум неизвестными ему дотоле истинами, тот должен найти
посредствующие идеи и расположить их друг за другом в таком порядке, чтобы
разум мог увидеть соответствие или несоответствие исследуемых идей. Положения,
выполняющие это, поучительны; но они совершенно отличны от положений, в которых
термин утверждает о себе самом, ибо такие утверждения никак не могут расширить
чьего-либо познания. Они так же мало способствуют познанию, как мало
способствует обучению грамоте знание таких вдалбливаемых в голову положений,
как «А есть А», а «Б есть Б»; можно знать эти положения не хуже любого учителя
и все-таки всю свою жизнь не уметь прочесть ни одного слова. Сколько бы ни
пользовались всякими такими положениями тождества, они ни на йоту никого не
подвинут в умении читать.

Если бы только люди, не одобряющие мое выражение «положения
с ничтожным содержанием», прочли и потрудились понять, чтó я написал
очень понятно выше, они не могли бы не заметить, что под положениями тождества
я разумею лишь такие положения, в которых один и тот же термин, обозначающий
одну и ту же идею, утверждает о самом себе. В этом я вижу точный смысл
положения тождества. И относительно всех их я считаю себя вправе по-прежнему
утверждать, что выставлять их в качестве поучительных — пустячное занятие. Ни
один разумный человек, когда он обращает на них внимание, не может упустить их
из виду, если на них необходимо обратить внимание или усомниться в их
истинности.

Но пусть другие решают, точнее ли, чем я, выражаются те, кто
называют положениями тождества такие, в которых один и тот же термин не
утверждает о самом себе. Очевидно одно: все, что они говорят о положениях, не
являющихся положениями тождества в выдвигаемом мной смысле, не относится ко мне
и к тому, что я сказал, ибо все сказанное мной касается тех положений, в
которых один и тот же термин утверждает о самом себе. Я желал бы видеть хоть
один пример, где использование подобного положения содействовало бы успехам и
развитию чьего-либо познания. Примеры другого рода, как бы они ни
использовались, ко мне не относятся, потому что они не принадлежат к числу тех,
которые я называю положениями тождества.

4. Во-вторых, когда часть какой-нибудь сложной идеи
высказывается о целом. Во-вторых, другого рода положения с ничтожным
содержанием мы имеем, когда часть сложной идеи высказывается о названии целого,
часть определения — об определяемом слове. Таковы все положения, в которых род
высказывается о виде, а термин большего объема — о термине меньшего объема35.
Какими, например, новыми сведениями, новым знанием обогащает человека, знающего
сложную идею, обозначаемую словом «свинец», положение «свинец есть металл»?
Ведь словом «свинец» он уже охватил и обозначил все простые идеи, входящие в
сложную идею, обозначаемую словом «металл». Действительно, чтобы человеку,
знающему значение слова «металл», но не знающему слова «свинец», объяснить
значение этого последнего слова, следует сказать «это металл», что выражает
сразу несколько простых идей; это короче, чем перечислять каждую идею отдельно,
говоря «свинец есть тело очень тяжелое, плавкое и ковкое».

5. Как часть определения — об определяемом термине. Сколь же
пустячно утверждение какой-либо другой части определения об определяемом
термине или утверждение одной из простых идей, составляющих сложную идею, о
названии всей сложной идеи, как, например, «всякое золото плавко». Так как
простая идея плавкости входит в сложную идею, обозначаемую сочетанием звуков
«золото», то чем же, как не игрой звуков, является утверждение о названии
«золото» того, что заключается в его общепринятом значении? Если бы кто стал
серьезно утверждать как важную истину, что золото желтого цвета, это сочли бы
только смешным. Но, на мой взгляд, утверждение «золото плавко» нисколько не
содержательнее, если только не исключить плавкости из сложной идеи, знаком
которой в обычной речи является звук «золото». Что поучительного в сообщении
человеку того, что ему уже было сказано или что он должен был знать раньше? А
ведь предполагается, что либо я сам знаю значение слова, которое в разговоре со
мной употребляют другие, либо другие мне его должны сказать. Если же я знаю,
что слово «золото» обозначает сложную идею тела желтого, тяжелого, плавкого,
ковкого, то меня немногому научили бы, если бы потом торжественно включили [эти
части данной сложной идеи] в высказывание и стали важно утверждать: «всякое
золото плавко». Единственная польза от таких положений может заключаться лишь в
том, что они могут послужить для разоблачения недобросовестности такого
человека, который отходит от своего собственного определения употребляемых им
терминов, напоминая ему об этом определении. Но как бы ни были достоверны, они
не дают никакого знания, кроме значения слов.

6. Пример: человек и дамская верховая лошадь (palfry). Нет
положения достовернее, чем положение «каждый человек есть живое существо, или
живое тело», но оно приводит к знанию вещей нисколько не более, чем
утверждение, что «дамская верховая лошадь есть лошадь, бегущая иноходью, или
животное, которое ржет и бежит иноходью». Оба положения дают лишь значение слов
и научают меня лишь следующему: тело, чувство и движение, или способность
ощущения и движения, суть три идеи, которые я всегда подразумеваю под словом
«человек» и обозначаю этим словом; нельзя дать название «человек» той вещи, в
которой нельзя найти всех этих идей вместе. С другой стороны, тело, чувство и
определенный аллюр вместе с определенного рода издаваемым звуком суть те идеи,
которые я всегда подразумеваю под словами «дамская верховая лошадь» и обозначаю
этими словами; это название не относится к вещи, в которой нельзя найти вместе
эти идеи. То же происходит, и притом с таким же результатом, когда за термин
«человек» принимают термин, обозначающий одну или несколько простых идей из числа
тех, которые в своей совокупности образуют сложную идею, называемую «человек».
Предположим, например, что римлянин обозначал словом homo следующие отличные
друг от друга идеи, соединенные в одном предмете: corporeitas, sensibilitas,
potentia se movendi, rationalitas, risibilitas36. Он, несомненно, мог бы с
большой достоверностью всюду утверждать о слове «homo» одну, несколько или все
эти идеи вместе; но он сказал бы этим лишь то, что значение слова homo в его
стране охватывает все эти идеи. Предположим теперь, что какой-нибудь герой из
рыцарского романа обозначал словом palfry следующие идеи: тело определенной
формы, четвероногое, одаренное чувством и движением, белое, бегущее иноходью,
ржащее и привыкшее возить на себе женщин. Он мог бы с такой же достоверностью
утверждать всюду о слове palfry несколько указанных идей или всю их
совокупность; но он этим научил бы лишь тому, что слово palfry на его языке или
на языке романа обозначает все эти идеи и неприложимо к вещи, в которой нет
хотя бы одной из этих идей. Но кто скажет мне: «То, в чем соединены чувство,
движение, разум и смех и что имеет понятие о боге или может быть усыплено
опиумом», тот действительно составит поучительное положение: поскольку «иметь
понятие о боге» и «быть усыпленным опиумом» не содержится в идее, обозначаемой
словом «человек», то такие положения научают нас чему-то большему, нежели
только значению слова «человек». Поэтому и содержащееся в них познание есть
нечто большее, чем чисто словесное познание.

7. Они объясняют лишь значение слов. Предполагается, что
человек еще до составления положения понимает термины, которые он употребляет,
иначе он будет говорить не как разумное существо, употребляющее термины в
качестве знаков для идей в своем уме, а как попугай, производя шум из подражания
и произнося некоторые звуки, которым научился от других. Точно так же
предполагается, что слушающий понимает слова, употребляемые говорящим, который
в противном случае говорит на непонятном языке и производит непонятный шум.
Поэтому тот, кто составляет положение, которое, когда оно составлено, содержит
в себе лишь то же самое, что содержит один из терминов и что должно было быть
известно всякому еще раньше, играет словами. Таковы, например, положения «у
треугольника три стороны», «шафран желтого цвета». Они допустимы лишь в тех
случаях, когда хотят объяснить термины человеку, которого считают или который
сам объявляет себя не понимающим их. И тогда они научат лишь значению данного
слова и употреблению данного знака.

8. Но не дают реального знания. С полной достоверностью мы
можем знать истинность двух видов положений. Первый вид — положения с ничтожным
содержанием, обладающие достоверностью, но достоверностью словесной, которая
ничему не научает. Во-вторых, мы можем познать истинность и, следовательно, достигнуть
уверенности в достоверности положений, утверждающих о чем-то другом, что
необходимо следует из данной точной сложной идеи, но не содержится в ней.
Таково, например, положение «внешний угол всякого треугольника больше каждого
из внутренних, с ним несмежных». Так как отношение внешнего угла к каждому
внутреннему, с ним несмежному, не входит в сложную идею треугольника, то это
есть реальная истина, дающая нам поучительное, реальное знание.

9. Общие положения о субстанциях часто имеют ничтожное
содержание. Так как без помощи чувств мы знаем мало или не знаем вовсе о том, в
каких сочетаниях простые идеи совместно существуют в субстанциях, то общие
достоверные положения о субстанциях мы можем составлять лишь постольку,
поскольку это позволяют нам номинальные сущности. Но такие положения по
сравнению с положениями, зависящими от реального строения субстанций, суть
истины очень немногочисленные и незначительные. Если поэтому общие положения о
субстанциях достоверны, то они по большей части пустячны; и если они
поучительны, то недостоверны, и мы не можем познать их реальной истинности,
сколько бы ни старались подкрепить свои предположительные суждения постоянными
наблюдениями и проведением аналогий. Вот почему часто можно встретить
рассуждения очень ясные и связные, но ничего не значащие. Ведь ясно, что
названия субстанций, как и всякие другие названия, поскольку с ними связаны
относительные значения, с большой истинностью могут быть соединены в
утвердительные или отрицательные положения, смотря по тому, как им позволяют
это их относительные значения. И положения, состоящие из таких терминов, можно
выводить друг из друга с такой же ясностью, как и положения, научающие самым
реальным истинам. И все это можно делать без всякого знания природы или
реальности существующих вне нас вещей. Указанным методом можно строить
доказательства и достоверные положения на словах, не подвигаясь таким путем ни
на шаг в познании истины вещей. Кто, например, заучит следующие слова вместе с
их обычными соотносительными значениями, с ними связанными: «субстанция»,
«человек», «живое существо», «форма», «душа», «растительный», «чувственный»,
«разумный», тот может составить несколько несомненных положений о душе, вовсе
не зная, что в действительности представляет собой душа. В сочинениях по метафизике,
схоластическому богословию и натурфилософии можно найти бесчисленное количество
положений, рассуждений и заключений такого рода и после всего этого знать о
боге, духах или телах нисколько не больше прежнего.

10. А почему? Кто по своему усмотрению дает дефиницию,
т. е. определяет значение своих названий субстанций (что фактически
непременно делает каждый, кто обозначает ими свои собственные идеи) и
устанавливает эти значения наугад, заимствуя их у своих собственных или чужих
фантазий, а не исходя из изучения или исследования природы самих вещей, тот
может без большого труда доказывать их одно на основании другого согласно с
приписываемыми им различными отношениями и взаимоотношениями; для этого ему
нужно обращать внимание только на свои понятия и на данные им названия, не
касаясь того, соответствуют ли или не соответствуют друг другу вещи по своей
природе. Но таким путем его знание нисколько не увеличивается, как не
увеличивается богатство человека, который возьмет мешок с деньгами и будет
называть где-то одну монету фунтом, другую монету где-то еще шиллингом и третью
монету в третьем месте пенни. Таким образом он несомненно сможет везде верно
сосчитать, а получить большее число в соответствии с тем, как он называл свои
монеты, по своему желанию выбрав большую или меньшую цифру, не делаясь от этого
нисколько богаче или даже не зная, какова ценность фунта, шиллинга и пенни, и
зная только то, что одна монета содержится в другой двадцать раз и содержит в
себе третью двенадцать раз. Точно так же можно поступать в отношении значения
слов, делая их равными или более или менее широкими по отношению друг к другу.

11. В-третьих, употребление слов в различных значениях есть
игра словами. Впрочем, что касается большинства слов, употребляемых в
рассуждениях, особенно где приводятся доказательства и ведутся споры, то
приходится жаловаться больше на иной, самый худший вид пустячной игры, еще
более отдаляющий нас от достоверного познания, которое мы надеемся получать с
помощью слов или найти в них. Большинство пишущих не только не просвещают нас
относительно природы и познания вещей, но употребляют свои слова неточно и
неопределенно и не делают из слов очевидные и ясные выводы, из них вытекающие,
а свои рассуждения — связанными и ясными (как бы мало поучительны они ни были),
что получилось бы, если бы они употребляли слова постоянно и неизменно в одном
и том же значении. А между тем достигнуть этого было бы нетрудно, если бы
только такие писатели не находили удобным прикрывать свое невежество или
упрямство неясностью и запутанностью своих терминов. К тем же последствиям
многих людей приводят, возможно, невнимательность и дурные привычки.

12. Признаки словесных положений. Во-первых, утверждения с
абстрактными терминами. Итак, чисто словесные положения можно узнать по следующим
признакам. Во-первых, все положения, в которых два отвлеченных термина
высказываются друг о друге, касаются лишь значения звуков. Всякая отвлеченная
идея может быть тождественна только себе самой. Поэтому, когда ее отвлеченное
название высказывается о другом термине, это может обозначать лишь то, что идею
можно или дóлжно называть данным словом или что оба этих слова
обозначают одну и ту же идею. Так, можно сказать, что бережливость есть
умеренность, благодарность есть справедливость, что то или другое действие есть
или не есть воздержанность. Как ни благовидны на первый взгляд эти и подобные
им положения, но когда мы подойдем к ним поближе и рассмотрим хорошенько их
содержание, то найдем, что все они сводятся только к значению данных терминов.

13. Во-вторых, о термине высказывается часть его
определения. Во-вторых, все положения, в которых о термине высказывается часть
обозначаемой им сложной идеи, суть только словесные положения. Таково,
например, положение «золото есть металл» или «золото имеет большой вес». Таким
образом, чисто словесными являются все положения, в которых термины большего
объема, имеющие название genera, высказываются о подчиненных терминах, или
словах меньшего объема, имеющих название species37 или единичных предметов.

Когда по этим двум правилам мы рассмотрим положения, из
которых состоят обычные рассуждения, встречающиеся в книгах и не в книгах, то,
быть может, мы найдем, что часть их, большая, чем обыкновенно думают, касается
лишь значения слов и заключает в себе лишь употребление и приложение этих
знаков.

Мне думается, я могу выставить следующее правило как
безошибочное: где обозначаемая каким-нибудь словом отличная от других идея
неизвестна и не рассматривается, где о ней не высказывается и не отрицается
ничего такого, что не содержалось бы в этой идее, там наши мысли целиком тонут
в словах и не могут достигнуть реальной истинности или ложности. Если
хорошенько остерегаться этого, то это могло бы избавить нас от очень многих
бесполезных споров и бессмысленного времяпрепровождения и намного сократить
наши труды и блуждания в поисках реального и истинного знания.

.

Назад

НЕТ КОММЕНТАРИЕВ

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ