Глава девятнадцатая. О ИССТУПЛЕНИИ (OF ENTHUSIASM) :: vuzlib.su

Глава девятнадцатая. О [РЕЛИГИОЗНОМ] ИССТУПЛЕНИИ (OF ENTHUSIASM) :: vuzlib.su

53
0

ТЕКСТЫ КНИГ ПРИНАДЛЕЖАТ ИХ АВТОРАМ И РАЗМЕЩЕНЫ ДЛЯ ОЗНАКОМЛЕНИЯ


Глава девятнадцатая. О [РЕЛИГИОЗНОМ] ИССТУПЛЕНИИ (OF ENTHUSIASM)

.

Глава девятнадцатая. О [РЕЛИГИОЗНОМ] ИССТУПЛЕНИИ (OF
ENTHUSIASM)

1. Необходима любовь к истине. Кто хочет серьезно приняться
за поиски истины, должен прежде всего подготовить свой ум любовью к ней: ибо,
кто не любит истины, тот не станет прилагать много усилий на отыскание ее и не
будет очень огорчен, если не достигнет ее. В царстве науки все объявляют себя
любителями истины, и всякое разумное существо считало бы обидным иное мнение о
себе. При всем том можно справедливо утверждать, что очень немногие любят
истину ради самой истины, даже среди убежденных в этом людей. Стоит заняться
исследованием того, как человек может узнать, искренне ли он любит истину. И я
думаю, есть один безошибочный признак этого, а именно не поддерживать никакого
положения с большей уверенностью, нежели позволяют доказательства, на которых
оно построено. Кто выходит за это мерило согласия, тот совершенно очевидно
принимает истину не из любви к ней, любит истину не ради самой истины, а ради
какой-нибудь иной, побочной цели. Так как очевидность истинности всякого
положения (помимо положений самоочевидных) покоится исключительно на имеющихся
у человека доказательствах его, какова бы ни была степень даваемого им согласия
сверх этой очевидности, то ясно, что всякая излишняя уверенность коренится в
каком-нибудь другом чувстве, а не в любви к истине. Ибо любовь к истине не
может повести мое согласие дальше очевидности, говорящей об истинности данного
положения, как и не может заставить меня согласиться с этим положением из
соображения очевидности, которой оно не имеет: это значило бы на деле все равно
что любить его как истину, хотя возможно или вероятно, что оно не истинно. Для
всякой истины, которая завладевает нашим умом не благодаря непреодолимому свету
самоочевидности и не в силу доказательства, доводы, заставляющие нас
согласиться с ней, являются порукой и гарантией ее вероятности для нас; и мы
можем принять ее лишь такой, какой они передают ее нашему разуму. Доверие,
которое мы оказываем положению, или авторитетность, которую мы ему придаем,
сверх того, что оно получает от принципов и доводов, на которые оно опирается,
вытекают из наших склонностей в этом направлении и постольку есть умаление
любви к истине как таковой: истина, не будучи в состоянии получить от наших
страстей или интересов никакой очевидности, не должна получать от них и никакой
окраски.

2. Откуда берется стремление заставлять следовать
[определенному] верованию? С такой предубежденностью и испорченностью наших
суждений всегда связаны присвоение себе права диктовать другим и готовность
предписывать им мнения. Да и как это может быть по-другому, если охотно готов
навязать убеждение другим тот, кто уже навязал его самому себе? Какое есть
основание ждать в обращении с другими доводов и убеждения от того, чей ум не
привык к такому обращению с самим собой, от того, кто насилует собственные
способности, мучит свой собственный ум и присваивает себе право, принадлежащее
одной лишь истине, — право требовать согласия только на основании ее
собственного авторитета, т. е. в силу заключающейся в ней очевидности и в
соответствии с этой очевидностью.

3. Сила [религиозного] исступления. По этому поводу я
позволю себе рассмотреть третье основание согласия, которое у некоторых
пользуется таким же авторитетом и на которое полагаются с такой же
уверенностью, как на веру или разум. Я имею в виду исступление. Оно, устраняя разум,
стремится установить откровение без его помощи. Но на деле оно устраняет этим и
разум и откровение и ставит на их место беспочвенные фантазии человеческого
мозга и выдвигает их как основание мнения и поведения.

4. Разум и откровение. Разум — это естественное откровение,
с помощью которого вечный отец света и источник всякого знания сообщает людям
долю истины, данную им в пределах досягаемости их естественных способностей.
Откровение — это естественный разум, обогащенный новым рядом открытий, которые сообщены
непосредственно богом и за истинность которых разум ручается своим
свидетельством и доказательствами того, что они происходят от бога. Таким
образом, кто устраняет разум, чтобы дать дорогу откровению, устраняет оба
источника света и действует приблизительно так же, как если бы он убедил
кого-нибудь выколоть себе глаза, чтобы лучше воспринимать через телескоп
далекий свет невидимой звезды.

5. Происхождение [религиозного] исступления.
Непосредственное откровение есть гораздо более легкий путь дли людей утвердить
свои мнения и управлять своим поведением, чем утомительная и не всегда успешная
работа точного рассуждения. Не удивительно поэтому, что некоторые люди были
чрезвычайно склонны приписывать себе откровение и убеждать себя в том, что они
находятся под особенным водительством неба в своих действиях и мнениях, тем
более в тех, которые они не могут объяснить при помощи обычных методов познания
и принципов разума. Вот почему во все века люди, в которых меланхолия
соединялась с набожностью или же самомнение порождало убеждение в большей их
близости к богу и в большем его расположении к ним, нежели это дано другим,
часто обольщали себя уверенностью в непосредственном общении с божеством и
частых сношениях с божественным духом. Я признаю, что нельзя отрицать
способность бога просветлять ум лучом, направленным непосредственно в душу из
источника света. Они думают, что он обещал им это сделать. В таком случае, кто
же имеет больше права ожидать этого, чем люди, составляющие у бога особый
народ, избранный им и зависящий от него?

6. [Религиозное] исступление. При такой подготовке их ума
всякое беспочвенное мнение, которое сильно действует на их воображение, есть
озарение, идущее от духа божия и обладающее божественным авторитетом; и к
какому бы странному действию они ни чувствовали в себе сильную склонность, они
приходят к заключению, что этот импульс есть зов или указание неба, которому
надо подчиняться, что это начертано свыше и выполнение этого не может быть
ошибкой с их стороны.

7. Это я и считаю собственно [религиозным] исступлением. Не
опираясь ни на разум, ни на божественное откровение, но возникая из причудливых
измышлений разгоряченного или самонадеянного ума, фанатизм тем не менее, раз
нашедши опору, действует на человеческие убеждения и поступки сильнее, чем
разум и откровение вместе или в отдельности. Люди более всего склонны
подчиняться импульсам, исходящим от них самих; ведь человек, безусловно,
действует сильнее там, где он весь охвачен естественным порывом. Ибо сильная
самонадеянность, словно некий принцип становясь выше здравого смысла, легко нее
увлекает за собой; а когда она не сдерживается разумом и освобождена от всякой
помехи со стороны рефлексии, ее при содействии нашего характера и наклонностей
возвышают до [ранга] божественного авторитета.

8. [Религиозное] исступление ошибочно принимается за вид
зрительного ощущения и внутреннего чувства. Странные мнения и нелепые действия,
в которые исступление вовлекало людей, являлись достаточным предостережением
против этого ложного принципа, столь склонного сбивать их с пути в их
убеждениях и поступках. Но любовь к чему-то необыкновенному, та свобода и
слава, которые несут с собой сознание, что ты вдохновлен свыше и возвышаешься
над обычными, естественными путями познания, настолько льстят лени, невежеству
и тщеславию множества людей, что раз люди попали на этот путь непосредственного
откровения, озарения без поисков, достоверности без доказательства и изучения,
то их трудно свести с него. Разум для них потерян: они-де выше него. Они видят
свет, проникший в их ум, и не могут заблуждаться. Этот свет ясен и видим там,
как яркое солнечное сияние; он показывает себя сам и не нуждается в других
доказательствах, кроме собственного свидетельства. Они чувствуют божий перст,
движущий ими изнутри, и внушения духа и не могут заблуждаться в том, что
чувствуют. Так они поддерживают себя и уверены, что разум не имеет ничего
общего с тем, что они видят и чувствуют в себе. То, о чем у них есть
чувственный опыт, не допускает сомнений, не нуждается в испытании. Разве не был
бы смешон тот, кто требовал бы, чтобы ему доказали, что свет сияет и что он его
видит? Свет сам представляет собой свое собственное доказательство и не может
иметь никакие другие. Внося свет в нашу душу, дух рассеивает тьму. Мы видим
этот свет, как полуденное солнце, и не нуждаемся в сумерках разума, чтобы
увидеть его. Этот небесный свет силен, ясен и чист, он несет в себе самом
собственное доказательство. И изучать небесные лучи при помощи нашей тусклой
свечи — разума столь же логично, как прибегать к помощи светляка, чтобы
обнаружить солнце.

9. Таков ход рассуждений этих людей. Они уверены, потому что
они уверены, их убеждения верны только потому, что они тверды в них. Ибо к
этому сводятся все их речи, если снять с них оболочку метафоры относительно
чувства зрения и ощущения. Но эти сравнения завладевают ими настолько, что они
служат им самим вместо достоверности и используются для других в качестве
доказательств.

10. Как обнаружить исступление? Однако исследуем более
трезво этот внутренний свет и чувство, на которых эти люди строят так много.
Они говорят, что обладают ясным светом и видят, обладают пробужденным чувством
и чувствуют. Они уверены, что невозможно оспаривать это у них: ведь когда
человек говорит, что он видит или ощущает, никто не может этого отрицать. Но
позвольте мне здесь спросить. Это зрение, представляет ли оно собой восприятие
истинности положения, или оно есть восприятие того, что это есть божественное
откровение? Это ощущение, есть ли оно восприятие наклонности или фантазии
сделать что-нибудь или восприятие того, что этой наклонностью движет дух божий?
Это два очень различных восприятия; мы должны тщательно различать их, если не
хотим обманывать себя. Я могу воспринять истинность положения, но не воспринять
того, что оно есть непосредственное откровение бога. Я могу воспринять
истинность какого-нибудь положения Евклида без того, чтобы оно было откровением
или воспринималось мной за таковое. Больше того, я могу воспринять, что я
пришел к данному знанию не естественным путем, и, таким образом, сделать вывод,
что оно получено путем откровения, не воспринимая того, что оно есть откровение
бога, ибо существуют духи, способные без божественного указания возбудить во
мне эти идеи и расположить их перед моим умом в таком порядке, что я смогу
воспринять их связь. Таким образом, знание того, что данное положение вошло в
мой ум неизвестным мне путем, не есть восприятие того, что оно от бога; а
твердое убеждение в истинности положения тем более не есть восприятие того, что
оно от бога или хотя бы истинно. И сколько бы ни называли это положение светом
и плодом [внутреннего] .фения, я думаю, оно представляет собой самое большее —
верование и уверенность, а положение, принимаемое за откровение, не таково, что
твердо знают о его истинности, — оно только считается истинным. Там, где знают,
что положение истинно, откровение не нужно; да и трудно постигнуть, каким
образом возможно откровение для того, что человек уже знает. Если поэтому люди
убеждены в истинности данного положения без [обоснования] этой истинности, то,
как бы они это ни называли, это есть не зрение, а верование. Ибо это два
совершенно различных пути, которыми истина входит в ум, — один не то, что
другой. Если я что-нибудь вижу, то я знаю, что это так в силу очевидности самой
вещи. Если я чему-нибудь верю, то я принимаю, что это так, на основании
свидетельства других, но я должен знать, что это свидетельство было дано; иначе
какое же есть у меня основание верить? Я должен видеть, что бог открывает мне
это; иначе я ничего не вижу. Вопрос заключается здесь в следующем: каким
образом я знаю, что это открыл мне бог, что данное впечатление произведено на
мой ум его святым духом и что я поэтому обязан ему повиноваться? Если я этого
не знаю, то, как бы ни была велика уверенность в этом, которой я одержим, она
беспочвенна; и свет, о котором я утверждаю, есть лишь исступление. Является ли
положение, которое принимается за откровение, само по себе очевидно истинным,
или явно вероятным, или же недостоверным при естественных способах познания, —
хорошо обоснованным и явно истинным должно быть именно положение, что это
открыл бог и что то, что я принимаю за откровение, несомненно внесено в мой ум
богом, а не есть намек какого-нибудь другого духа или плод моего собственного
воображения. Если я не ошибаюсь, эти люди принимают это за истину на основании
предположения, что это открыл бог. Но не должны ли они тогда изучить основания,
на которых они принимают ее за божественное откровение? Иначе вся их
уверенность есть одно лишь предположение, а свет, которым они так ослеплены,
есть лишь ignis fatuus77, заставляющий их вечно вращаться в таком кругу: это
есть откровение, потому что они твердо верят в это; и они верят в это, потому
что это есть откровение.

11. [Религиозному] исступлению не хватает очевидности того,
что это положение от бога. Все, что есть божественное откровение, не нуждается
ни в каком доказательстве помимо того, что оно есть вдохновение от бога, ибо
бог не может ни обманывать, ни быть обманутым. Но как узнать, что данное
положение в нашем уме есть внушенная, открытая и объявленная нам богом истина,
в которую мы поэтому обязаны верить? Вот где [религиозному] исступлению не
хватает очевидности, на которую оно претендует. Одержимые таким образом люди
хвалятся светом, который, по их утверждению, озаряет их и приводит к познанию
той или иной истины. Но если они знают, что это истина, то они должны знать это
либо вследствие ее самоочевидности для естественного разума, либо на основании
логических доказательств. Если то, что это истина, они видят и знают одним из двух
указанных путей, то они напрасно считают это откровением. Ибо они познают
истинность этого тем же самым путем, как это может познать всякий другой
человек, т. е. естественным образом, без помощи откровения.

Ибо всякие истины, озаряющие людей, не исполненных святого
духа, таким же образом проникают в ум и утверждаются там. Если они говорят, что
знают истинность этого в силу того, что это есть божественное откровение, то
это довод хороший. Но тогда возникает вопрос, откуда они знают, что это есть
божественное откровение? Если они скажут, что на основании принесенного им
света, который ярко сияет в их уме и которому они не могут противиться, то я
прошу их подумать, отличается ли это хоть сколько-нибудь от того, на что мы уже
обратили внимание, а именно что это есть откровение, потому что они твердо
верят в истинность этого. Свет, о котором они говорят, есть всего лишь твердое,
но необоснованное убеждение их ума в том, что это истина. Они должны признать,
что у них нет никаких разумных оснований для доказательства истинности этого; в
таком случае данное положение получают не через откровение, а на тех же обычных
основаниях, что и другие истины. Если же они верят в истинность этого, потому
что это откровение, а считают это откровением лишь потому, что они совершенно
убеждены в истинности этого без всякою другого основания, то они верят в то,
что это есть откровение лишь потому, что они твердо верят в то, что это есть
откровение. Но это очень ненадежное основание, чтобы отправляться от него в
своих догматах или действиях. А что скорее может вовлечь нас в самые нелепые
заблуждения и промахи, чем выбор фантазий в качестве высшего и единственного
руководителя и вера в истинность положений и правильность действий
исключительно на основании веры в это? Сила наших убеждений вовсе не
свидетельствует об их правильности. Кривые вещи могут быть так же туги и
негибки, как прямые; а люди могут быть столь же решительны и непреклонны в
заблуждении, как и в истине. Иначе каким образом могли появиться упрямые
фанатики в различных и противоположных друг другу партиях? Если бы свет,
который, по мнению каждого, имеется в его уме и который в данном случае есть
только сила его собственного убеждения, был свидетельством того, что положение
исходит от бога, то противоположные мнения могли бы иметь одинаковое право быть
богодухновенными и бог был бы не просто отцом разного рода света, но отцом
противоположного и противоречивого света, ведущего людей в противоположных
направлениях. И если принять необоснованную уверенность за очевидность того,
что данное положение есть божественное откровение, то противоречивые положения
окажутся божественными истинами.

12. Твердость убеждения не есть доказательство, что данное
положение от бога. Иначе и быть не может, пока твердость убеждения выдвигается
в качестве причины веры, а уверенность в своей правоте выставляется как
доказательство истинности. Сам св. Павел верил, что он поступал хорошо и был
призван к этому, когда преследовал тех христиан, в неправоте которых он был
убежден; между тем заблуждался он, а не они78. Хорошие люди все же есть люди,
подверженные ошибкам, и нередко они с горячностью отдаются заблуждениям,
которые они принимают за божественные истины, сияющие в их умах ярчайшим
светом.

13. Что такое свет в уме? Свет, истинный свет в уме не может
быть ничем иным, кроме очевидности истинности положения. И если это не есть
положение самоочевидное, то весь возможный для него свет исходит из ясности и
силы доводов, на основании которых оно принимается. Говорить о каком-нибудь
другом свете в разуме — значит погружаться во мрак или отдавать себя во власть
князя тьмы и с собственного согласия поддаваться обману, верить в ложь. Ибо
если сила убеждения должна быть нашим путеводным светом, то, я спрашиваю, как
отличить наваждения сатаны от вдохновений святого духа? Сатана может принять
вид ангела света. И ведомые этим сыном зари79 столь же полно уверены в своем
просветлении, т. е. так же твердо убеждены в том, что они озарены божьим
духом, как и те, кто действительно озарен: они покоряются и радуются ему, руководствуются
им в своих действиях. И если судить по твердости их веры, то никто не может
быть более уверенным и более правым, чем они.

14. Об откровении должен судить разум. Кто не хочет поэтому
отдаваться всем нелепостям наваждения и заблуждения, тот должен проверить этот
внутренний путеводный свет. Создавая пророка, бог не уничтожает человека: он
оставляет все его способности в их естественном состоянии, чтобы он мог судить,
божественного ли происхождения его вдохновение или нет. Озаряя ум сверхъестественным
светом, бог не гасит естественного света. Желая заставить нас согласиться с
истинностью какого-нибудь положения, он либо делает эту истину очевидной при
помощи обычных методов естественного разума, либо дает нам знать, что он хочет
нашего согласия с этой истиной в силу своего авторитета, и убеждает нас в ее
божественном происхождении некоторыми знаками, в которых разум не может
ошибиться. Разум во всем должен быть нашим последним судьей и руководителем. Я
не хочу сказать, что мы должны советоваться с разумом и исследовать, можно ли
положение, полученное от бога, вывести из естественных принципов, а если нет,
то нельзя ли нам отбросить его. Но мы должны советоваться с разумом и с его
помощью исследовать, является ли данное положение божественным откровением или
нет. И если разум находит, что оно получено путем божественного откровения, то
признает его, как всякую другую истину, и включает его в число своих
предписании. Если судить о своих убеждениях мы сможем только по их силе, то
всякая причуда, основательно возбуждающая наше воображение, должна считаться
вдохновением. Если разум не должен исследовать их истинности на основании
чего-то внешнего по отношению к самим убеждениям, то у вдохновения и
наваждения, у истины и лжи будет одно и то же мерило; и тогда их нельзя будет
различить.

15. Вера не есть доказательство откровения. Если этот
внутренний свет или всякое положение, которое мы под .чтим названием принимаем
за духновенное, сообразовывает с принципами разума или с божественным словом,
являющимся засвидетельствованным откровением, то разум подтверждает его, и мы
можем спокойно принять его за истину и руководствоваться им в своих убеждениях
и действиях. Но если оно не получает засвидетельствования или очевидности от
одного из этих правил, мы не можем принять его за откровение или даже просто за
истину, пока не получим другого признака, что оно является откровением помимо
нашей веры в это. Таким образом, мы видим, что святые древних времен, имевшие
откровение от бога, помимо этого внутреннего света уверенности в их умах
располагали чем-то еще, что служило им свидетельством его божественного
происхождения. Они не были предоставлены исключительно собственному убеждению в
том, что это убеждение исходит от бога, но имели и внешние знаки,
подтверждавшие им, от кого исходят эти откровения. А когда им нужно было
убедить других, они способны были защитить истинность своего небесного
поручения и видимыми знамениями подтвердить божественную силу миссии, с которой
были посланы. Моисей видел горевшую, но не опаленную купину и слышал из нее
голос. Это было нечто большее, нежели простое побуждение идти к фараону, чтобы
вывести своих братьев из Египта. Но и это, по мнению Моисея, еще не давало ему
достаточных оснований, чтобы идти с такой миссией, пока бог другим чудом —превращением
его посоха в змею — не уверил его в том, что он имеет силу подтвердить свою
миссию повторением этого чуда перед теми, к кому он послан80. Ангел послал
Гедеона освободить Израиль от мадианитян; и все-таки Гедеон желал знамения,
чтобы убедиться, что это поручение исходит от бога81. Эти и другие подобные
случаи в достаточной мере показывают, что древние пророки не считали
внутреннего зрения или убежденности духа без всякого другого доказательства
достаточным свидетельством того, что это от бога, хотя в Писании не везде
упоминается, что они требовали таких доказательств или обладали ими.

16. Сказанным я вовсе не отрицаю того, что бог может озарить
и иногда действительно озаряет человеческий ум постижением некоторых истин или
побуждает к благим деяниям путем непосредственного воздействия и при помощи
святого духа без всяких необычайных знамений при этом. Но и в таких случаях у
нас есть верные руководства — разум и Писание, чтобы знать, исходит ли это от
бога или нет. Если принятая истина согласна с откровением в писаном слове
божием либо действие сообразно с требованиями здорового разума или святого
Писания, то мы можем быть уверены, что, признавая это истиной, мы ничем не
рискуем. Ибо если это, быть может, и не непосредственное откровение бога,
необычайным образом воздействующее на наш ум, мы все же уверены, что его
подтверждает то откровение, которое бог дал нам в качестве истины. Но сила
нашего личного внутреннего убеждения не может быть доказательством небесного
происхождения света или движения; таким доказательством может быть только
писаное слово божие вне нас или общее всем людям мерило разума. Когда разум или
Писание ясно говорят в пользу какого-нибудь мнения или действия, мы можем
считать, что это действие исходит от божественного авторитета; но сила нашего
собственного убеждения не может сама по себе наложить на него отпечаток этого
авторитета. Склонности нашего ума могут сколько угодно благоприятствовать
нашему убеждению, и это показывает, что оно нам дорого, но никоим образом не
докажет его небесного, божественного происхождения.

.

Назад

НЕТ КОММЕНТАРИЕВ

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ