ФИЛОСОФИЯ И АНТРОПОЛОГИЯ :: vuzlib.su

ФИЛОСОФИЯ И АНТРОПОЛОГИЯ :: vuzlib.su

3
0

ТЕКСТЫ КНИГ ПРИНАДЛЕЖАТ ИХ АВТОРАМ И РАЗМЕЩЕНЫ ДЛЯ ОЗНАКОМЛЕНИЯ


ФИЛОСОФИЯ И АНТРОПОЛОГИЯ

.

ФИЛОСОФИЯ И АНТРОПОЛОГИЯ

Вопрос о соотношении философской
антропологии с комплексом современных как естественных (прежде всего, биологии
и медицины), так и гуманитарных наук о человеке остается и сегодня наиболее
щепе­тильным для ее уверенного существования. Но не менее беспокойным является
и соотношение философской антропологии с религией, эти­кой, онтологией и
другими философскими дисциплинами. Можно с уверенностью сказать, что она
оказывается между Сциллой и Харибдой науки и трансцендентальной философии. Обе
они представляют опас­ности для развития философской антропологии и с
определенным дис-тинцированием от них связано ее самостоятельное существование.
Ко­нечно, самосохранение любой дисциплины опирается на определен­ную политику,
которую должны вести представители любых и тем бо­лее таких “подвешенных” дисциплин,
как философская антропология. Но политика, обеспечивающая спокойное
существование по формуле “живи сам и давай жить другим”, возможна при условии
самостоя­тельности. В противном случае неизбежно поглощение философской
антропологии другими науками, на которые она ссылается как на эм­пирический
базис или теоретические основания. Таким образом, фи­лософская антропология не
может быть ни учением о сущности чело­века, ни обобщением разнообразных данных
истории, археологии, эт­нографии, культурологии.

Если философская антропология
возможна, а в этом нет особых сомнений, то каков ее методологический статус?
Согласно расхожей точке зрения, она является такой философской дисциплиной,
которая разрабатывает важнейшую предметную область: человек занимает в су­щем
центральное положение и поэтому философская антропология имеет преимущество в
сравнении с онтологией, а тем болееи стакими дисци­плинами, которые охватывают
отдельные регионы субъективности, на­пример, с теорией познания, логикой,
этикой, эстетикой и др. В этом чувствуются следы старого оправдания
центрального места религии, и это приведет в конце концов, как когда-то
секуляризация, к эмансипа­ции от философии. Таким образом, речь идет не о
скромности, способ­ствующей самосохранению, а о более реалистичном понимании
статуса философской антропологии. В начале XX столетия она заявила о своих
амбициях, но тут же натолкнулась на резкую отповедь. В этих дискуссиях
чувствуется борьба, характерная для философского сообщества с высо­кой степенью
конкуренции за обладание должностями, кафедрами, ин­ститутами, а также
символическим капиталом. Один из парадоксов со­стоит в разладе между
возвышенными философскими теориями чело­века и характеризующейся холодной
враждебностью атмосферой внут­ри институтов философии. Если от этих мотивов
нельзя освободиться, то их нужно использовать для выяснения сути дела и в этом
учиться у родоначальников политической экономии, которые исходили не из воз­вышенных
разговоров о человеке, а из реалистичного признания жела­ний, считающихся моралистами
низкими. Между тем философы всегда исходили из особой ответственности,
нравственной чистоты, мужества в отстаивании истины, присущей выдающимся
представителям их про­фессии. Точно также обстоит дело не только в науке и
искусствах, но даже в политике и бизнесе. Над этим нельзя смеяться, но нельзя
закры­вать глаза на то, что такое возвышенное понимание учителей рода че­ловеческого
не идет на пользу ни им самим, ни остальным, внимающим им людям. Каждый имеет
свои слабости и может быть разоблачен. Бо­лее того, зная сам о своем
несовершенстве, он может либо испытывать угрызения совести, либо стать циником.
Следует признать, что не толь­ко люди делятся на злых и добрых, но и сам
человек в разные периоды своей жизни, в разных местах гетерогенного социального
пространства (где есть не только храмы, но и тюрьмы, психбольницы, распивочные
и т. п.) может быть как плохим, так и хорошим.

Когда речь идет о выяснении статуса
философской антропологии, который выявляется в борьбе философов, как между
собой, так и с представителями науки, приходится дистанцироваться от ссылок на
высокую значимость человека в мире. По этому критерию микробио­логия должна
быть причислена к низшему разряду, а на самом деле она является одной из
важнейших дисциплин, за разработку проблем которой получают Нобелевские премии.
Итак, философская антропо­логия, как микробиология, еще должна доказать
значимость челове­ческого в нашем, считающимся бесчеловечным мире. Презренный
мик­роб стал нашим самым опасным врагом, и этим определяется высокий статус
микробиологии. Конечно, враждебность вируса является раз­новидностью научного
мифа, с которым начала бороться и сама мик­робиология. Но точно также философия
должна поступить и в отно­шении гораздо более многочисленных, но не менее
спорных и даже опасных мифов о человеке.

Если обоснование философской
антропологии ссылками на осо­бую значимость ее предмета неудовлетворительно, то
речь должна пойти о распутывании сложных отношений ее с другими философскими и
научными дисциплинами. И прежде всего представляется необходи­мым сравнить
философскую антропологию с наиболее фундаменталь­ными разделами, в частности с
трансцендентальной философией. Связь с нею и задает универсалистские
притязания, в которых чаще всего обвиняют философскую антропологию, но от которых
она, по всей видимости, не может освободиться без ущерба для своего выживания.

И какой бы тогда могла стать
философская антропология, если бы она отказалась рассматривать человека в
качестве некой твердой архимедовской точки опоры, выступающей одновременно,
подобно системе неподвижных звезд, в качестве координатной сети наблюде­ний за
остальными событиями в мире? Если определить место чело­века в космосе, то
таким образом будет получена привилегированная позиция для описания и оценки
всех явлений. Философская антро­пология боролась за господство в мире
философских дисциплин, а не только за правильный ответ на вопрос, что такое
человек. Именно поэтому сегодняшнюю, как правило, отрицательную, реакцию на
притязания философской антропологии не стоит расценивать как от­каз от самого
вопроса о человеке.

Поиски сущностного понятия для
человека наталкиваются на раз­нородность человеческого, как она проявляется в
разное время и в разных культурах, в которых хотя и можно указать нечто общее,
но оно кажется тривиальным нашим современникам, отстаивающим свою ин­дивидуальность.
Насколько сегодня пригодно само представление о сущ­ности для понимания
человека? Может быть оно предназначено для каких-то иных видов бытия? Во всяком
случае попытка его использо­вания предполагает допущение об общем для людей
способе бытия. Тождество понятия может быть подтверждено только при исследова­нии
человеческого существования. Следуя Хайдеггеру, по отношению к человеческому
бытию-пониманию применим не абстрактно логиче­ский, а экзистенциальный способ
освоения, точнее, раскрытия. Но да­же если не отказываться от познавательного
отношения к миру, то че­ловек в отличие от вещей сознательно следует
сущностному понятию или идее. Ее нельзя понимать на манер абстракции, которая
отвлекает­ся от отдельных случаев. Человек, открывающий сущность, следует ей
даже в том случае, если она еще нигде и никому не встречалась.

Намерение дать определение сущности
человека кажется бесспор­ным. Но изучение истории этого понятия убеждает в том,
что оно срав­нительно недавнего происхождения и вообще характерно для европей­ской
метафизики, которая ориентирована на поиски идентичного для всех смысла. В
этом, как это стало ясным сегодня, проявляется европоцентризм, являющийся
разновидностью эго- и этноцентризма. Впро­чем, формой его проявления является и
релятивизм, также характер­ный для европейской культуры. Европейская метафизика
ориентиро­вана на поиски истины, которая раскрывается в процессе познания,
строгими методами, исключающими субъективизм. Но можно ли иден­тифицировать
человеческое бытие с универсальной сущностью, рас­крываемой в рациональном
познании? Может быть оно дано иным спо­собом и это является условием
возможности самой истины?

Ни догматизм, ни релятивизм не
решают проблемы понятия о че­ловеке. Обе позиции исходят из допущения об
абсолютной истине, но­сителем которой выступает трансцендентальный субъект. На
самом де­ле реально существует многообразие субъектов, формулирующих в оп­ределенных
исторических обстоятельствах конкретные истины. Они не всегда имеют
рациональный характер и часто выражаются в форме ми­фа. Ценность
антропологического знания состоит как раз в том, что оно выступает своеобразным
противовесом как рационализации, так и идеологизации культуры. Оно является
продуктом деятельности конкрет­ного человека, осваивающего бытие в отличие от
абстрактного наблю­дателя не теоретически, а духовно-практически. Именно
человек явля­ется такого рода сущим, где встречается субъективное и
объективное, познавательное и ценностное, фантастическое и действительное, тео­ретическое
и практическое. Именно для человека смысл бытия дости­гается благодаря
познанию, а познание оказывается формой жизни.

.

Назад

НЕТ КОММЕНТАРИЕВ

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ