ВОПРОС О “ПРАВЕ” (ШЕСТОВ И ЛИОТАР) :: vuzlib.su

ВОПРОС О “ПРАВЕ” (ШЕСТОВ И ЛИОТАР) :: vuzlib.su

3
0

ТЕКСТЫ КНИГ ПРИНАДЛЕЖАТ ИХ АВТОРАМ И РАЗМЕЩЕНЫ ДЛЯ ОЗНАКОМЛЕНИЯ


ВОПРОС О “ПРАВЕ” (ШЕСТОВ И ЛИОТАР)

.

ВОПРОС О “ПРАВЕ” (ШЕСТОВ И ЛИОТАР)

Не все так безнадежно, как думают
некоторые критики Ницше. Как после “смерти Бога” ничего не рухнуло, так,
вероятно, все сохра­нится и после “смерти человека”. Произойдет лишь
переименование. На месте одних “прочных десигнаторов” появятся другие. Так, на
место проблематики веры заступила проблематика обоснования. Вопрос о зна­чении,
как известно, стал главной проблемой философии XX в. Он ори­ентирует на
маниакальные поиски оснований. Все науки, начиная с ма­тематики, бросились в
поиски оснований. В социально-политических дисциплинах это нашло свое выражение
в обострении внимания к про­блеме легитимации. Но дело свертывается, ибо в
конце концов все — математики, эпистемологи и политики смирились с тем, что
обоснова­ние невозможно и инструменты логического анализа уперлись в “скаль­ный
грунт”, который приходится признать как данность. Это, в свою очередь, породило
новую “золотую лихорадку”, которая тоже оказалась бесплодной, но все-таки дала
работу огромной армии старателей. Речь идет об анализе “данностей”, начатом
феноменологами и представителя­ми Венского кружка, а затем подхваченным все
более изощренными спе­циалистами, комбинирующим различные техники.
“Допредикативный опыт”, “жизненный мир”, “практика”, “языковые игры”,
“правила”, “ин­ституты”, “формы дискурса”, “коммуникация”, “экзистенция”,
“соци-альнокультурные основания”, “топики” — все это вехи на пути освоения
того, что Ницше назвал “Волей к власти”.

Шестова мы застаем на середине этого
пути. Он гениально отразил центральное значение проблематики оснований и
постоянно боролся с претензиями разума, указывая на самообоснование. Для него
это была новая форма борьбы с властью. Властью более серьезной, чем самодержа­вие,
против которого он выступал в гимназические годы, и большевики, которые лишили
его места, ибо Родины у него, вероятно, не было. Впро­чем, и места у него тоже
не было, ибо критикуя нечто безместное, он и сам должен был находиться в
какой-то внеземной реальности. Еврейская не­укорененность и тоска по древним
корням, как родная сестра эмиграции, тем более такой специфической, какой
является еврейская (еврей не мо­жет вернуться на Родину, ибо она в прошлом, он
вынужден искать корни внугри себя), роднит его с Н. Аренд, Левинасом, Лиотаром
и Деррида.

Вопрос о тотализации и тоталитаризме
Лиотар ставит как вопрос о легитимации. Это может показаться странным, так как
обычно мы свя­зываем легитимацию с демократией, с формированием общественности
и ее дискуссиями по поводу принятия тех или иных законов. Со времен греческого
полиса аргументация и демократия рассматриваются как не­разрывное целое. Итак,
какая же в принципе может быть связь между тоталитаризмом, который связывается
в нашем сознании с диктатурой и репрессиями, и легитимацией, которая прочно
ассоциируется с правом, законами, демократией. Тоталитаризм как господство силы
не знает ар­гументации и не связывает себя оправданием. Наоборот, легитимация
связывает силу справедливостью. Но это только наши сегодняшние пред­ставления о
полной противоположности тоталитаризма и легитимации. В принципе, их
зависимость всегда имела место, ибо после легитимации свободная общественность,
хотя и добровольно, оказалась связанной за­коном. Теперь он выполняет
тотализирующую функцию. Но все-таки было что-то в эпохе классической
рациональности мешающее их ото­ждествлению. Все-таки подчинение разуму — это не
то же, что подчине­ние произволу силы. Здесь надо сказать несколько слов в
защиту Гегеля. Его абсолютная идея понимается как продукт логической машины —
диа­лектики. Поэтому часто обвиняют марксистов, как известно, активно
пользующихся диалектическими “триадами” для конструирования иде­

ального будущего, в том, что они
призывают к преобразованию действи­тельности на основе диалектики, снабженной
материальной силой. Диа­лектика получает мощное приложение в виде логики
классовой борьбы и становится политической практикой. Так возникает
тоталитаризм но­вого типа, где высшую власть осуществляет не капризный деспот,
а сам разум. Он формулирует истину и выдвигает требование преобразовать жизнь
по его моделям. Но мы забываем о генеалогии диалектического разума. Судя по
ранним сочинениям Гегеля, его “триады” сложились как логические фигуры особых
внепознавательных отношений любви, при­знания и соучастия. Именно любовь и
нравственное признание ведут к примирению противоположностей. Стало быть в
основе гегелевской диа­лектики лежит опыт коммуникации и именно осознание роли
Другого в становлении Я делает Гегеля действительно выше и Канта и Фихте. Но
все-таки как случилось, что именно Гегелю Адорно предъявил столь серь­езные
обвинения, что сделал его чуть ли не ответственным за Аушвиц? Изображая разум
как тотальность, как силу, господствующую на жиз­нью, мы забываем о
трансформации рациональности. Разум не может быть просто отброшен. Он нуждается
в том, что Деррида называл деконструкцией, которую он стал понимать как
процедуру не только отрица­ния, а и все больше сохранения. Вероятно, как
историю деформации идеи рациональности надо понимать критические работы Ницше и
не­которых русских критиков — Шестова и Розанова. Что такое норматив­ное
утверждение и чем оно отличается от дескриптивного и прескриптивного?
Дескрипция: Х совершил действие А. Рескрипция: Х должен, обязан совершить
действие А. Нормативное: У установил, что Х должен совершать действие А. Таким
образом, в роли инстанции законодатель­ной власти выступает У. Так соединяются
деспотизм и республика в фор­ме нормативного высказывания.

Кто такой этот У, обладающий
законодательным авторитетом. Об­суждение этого вопроса приводит к
многочисленным затруднениям типа апории, логического круга, регресса в
бесконечность и т. п. У имеет авторитет для Х потому, что Х авторизирует У;
авторизация авторизирует авторитет, т. е. нормативное предложение предполагает
авторизацию У; Х авторизирует У, У другого и т. д. Природа, жизнь, Бог, разум,
народ или другое большое А определяет У к тому, чтобы исполнять авторитет, при
этом У единственный, кто общается с этим большим А. Анализ тоталитарности
приводит к языку и, в частности, к формам наррации или рассказывания, которая переводит
возникаю­щие трудности в аспект диахронии. Поэтому имеют место различные формы
рассказывания о происхождении и природе власти. В мифах и преданиях они исходят
из прародителя или героя, который одновре­менно выступает в роли законодателя и
тем самым авторитет закона победа идеального начала знаменует собой гибель мира
и жизни. Так что я, в противоположность Гуссерлю, скажу: абсолютизировать
идеальное — значит релятивизировать, даже уничтожить всякую реальность”21.

Есть один важный момент в возражениях
Шестова. Кажется, что он критикует Гуссерля с позиций “иных состояний сознания”
— безу­мия, смерти и к этому можно добавить вполне реальные формы “ино­бытия”:
чужую культура, чужую идеологию, другую религию и т. п. Дей­ствительно, если мы
придем в католический храм и начнем выражать сомнение в их обрядах, то это
приведет к столкновению. Но дело в том, что критерии “инаковости” и “чуждости”
этих состояний вообще-то определяет не философия. Это дела врачей, антропологов
и т. п. Но так ли это? Если посмотреть на то, как они отделяют “свое” и
“чужое”, то станет ясно, что за этим кроются не только симптомы, но и диагности­ка,
а также скрытые философские предпосылки. Именно это обстоя­тельство делает
нападки Шестова весьма актуальными. Их можно луч­ше понять, как и критику
Нищие, если сопоставить с исследованиями. М. Фуко. “Только философия, — писал
Гуссерль, — обязана разрешить для нас загадку мира и жизни”22. Как всякий
занятый человек, Гуссерль вряд ли даже и задумывался о последних истинах бытия
и жизни. И все-таки отказ от феноменологического рая в пользу “жизненного мира”
в поздних произведениях Гуссерля несомненно определялся жизненны­ми
обстоятельствами. Шестов писал: “Нужно иметь мужество твердо сказать себе:
средние зоны человеческой и мировой жизни не похожи ни на экватор, ни на
полюсы”23. Поэтому ошибка разума состоит в его безграничной уверенности. Если
обозреть историю европейской куль­туры, то ее успехи во многом связаны с
динамикой разума, такой, что он оказывался внимательным к иному и даже становился
этим иным. Во всяком случае история рациональности обнаруживает большое количе­ство
часто разнокачественных “разумов”. Да и сегодня рядом сосущест­вуют другие
культуры и просто другие люди со своими критериями ра­циональности. Наконец
сами мы в разные периоды жизни, в разном настроении оказываемся носителями
различных “разумов”. Я, стоящий здесь сейчас, и я в глубоком кошмарном сне, или
опьяненный вином… Кто из нас — подлинное Я и как они могут сосуществовать?

Вернемся еще к возражениям Шестова.
Итак, он установил, что безусловные истины если и существуют, то в нашем
сознании, а оно имеет свои границы и пороги. “Есть некоторая граница, за
которой человек руководствуется уже не общими правилами логики, а чем-то иным,
для чего люди еще не подыскали и, верно, никогда не подыщут соответствующего
названия”24. Здесь точка опоры Шестова. Если вспом­нить его анализ Толстого и
Достоевского, то он направлен как раз на такие пограничные, а точнее
“заграничные” состояния, как безумие и умирание. Именно в тех потусторонних
областях, и в сознании дрей­фующих туда людей перестают действовать привычные
правила. Это уже не “героический экзистенциализм”, а нечто более искушенное,
близкое по духу к таким авторам, как Арго, Бланшо и Батай, к таким современным
философам, как Клоссовски, Бодрийяр, Фуко и др. Од­нако мое исследование “Опыта
предела” убеждает, что переход грани­цы вовсе не всегда уводит нас за пределы
плохого порядка к хорошему. Наоборот, в чем более архаичные формы опыта
погружается человек, тем более жесткий и репрессивный порядок он там находит.
Несо­мненно, что мы живем в мультикультурном мире и это означает, что мы
окружены людьми с другим опытом сознания, который нам при­ходится познавать и
признавать, ибо только так мы и можем выжить.

.

Назад

НЕТ КОММЕНТАРИЕВ

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ