ЧЕЛОВЕК И ЖИВОТНОЕ :: vuzlib.su

ЧЕЛОВЕК И ЖИВОТНОЕ :: vuzlib.su

6
0

ТЕКСТЫ КНИГ ПРИНАДЛЕЖАТ ИХ АВТОРАМ И РАЗМЕЩЕНЫ ДЛЯ ОЗНАКОМЛЕНИЯ


ЧЕЛОВЕК И ЖИВОТНОЕ

.

ЧЕЛОВЕК И ЖИВОТНОЕ

Любая концепция человека исходит из
наличия в нем природного и разумного. С этим связано различие дисциплин,
изучающих челове­ка. Разумная сторона исследуется философией и другими
гуманитар­ными дисциплинами, а животная — биологией, медициной и другими
науками. Целостный образ человека складывается как сумма этих познаний. Но две
стороны человеческой природы расцениваются да­леко не как равные. Согласно
философии разума, только он является определяющим в человеке, ибо подчиняет
страсти души и контролиру­ет телесное поведение. Биология, наоборот, объявляет
главной другую половину, считает человека высшим животным, разум которого гене­тически
или функционально зависит от природы. Может быть, только морфология Гете
представляет собой проект монистического подхода, признающего в человеке
равноправие телесного и духовного.

Несмотря на кажущееся принципиальное
различие, биология и философия пользуются при оценке человека одним и тем же
масшта­бом, в качестве которого выступает разум. Если философия объявляет его
высшим началом, а человека венцом творения, то биология не считает интеллект
чем-то надприродным и рассматривает человека в ряду живых организмов. Однако и
философия, и религия, и биология одинаково возвышают человека над остальной
природой и признают, хотя и по разным основаниям, его принципиальное
своеобразие. Та­ким образом, проблема состоит не в том, чтобы примирить эти
подхо­ды путем простого суммирования накопленных ими знаний, а в том, чтобы
выйти на новое определение человека и вписать его в природу без того, чтобы
переоценивать его своеобразие: человек противостоит остальной природе не как
житель иного, высшего мира, а как сущест­во, в котором осуществляется план
самой природы.

Уже у древних народов, которые
признавали несомненное пре­восходство сильных животных над человеком и даже
наделяли своих богов их внешностью, встречаются мифы, повествующие о превос­ходстве
и особом назначении человека. Несомненно, что все это свя­зано с практиками
приручения и одомашнивания диких животных, что дало мощный импульс развитию
человеческого общества, но так­же интенсифицировало чувство превосходства
человека над челове­ком и сделало “естественным” господство и принуждение. Во
всяком случае не вызывает сомнений то, что различение человека и животно­го и
обоснование превосходства человека, осуществляемое на космо­логическом,
биологическом, моральном и др. уровнях, служило оп­равданием власти над
природой и эксплуатации животных.

Однако морфологическое сходство с
высшими млекопитающи­ми и особенно человекообразными обезьянами обескураживало
мыс­лителей и вероятно поэтому столь рано и столь остро встал вопрос о признаках,
отличающих человека от животного. Человек отличается прямохождением, наличием
руки, умением изготавливать орудия тру­да, речью, а также внутренним
своеобразием: только он испытывает стыд, создает культуру, помнит прошлое,
умеет смеяться и плакать, знает о своей смертности и т. п. Вместе с тем,
некоторые из перечис­ляемых признаков можно найти и у животных: птицы ходят на
двух ногах, пчелы пользуются языком танца, чтобы сообщить о нахожде­

нии медоносов, муравьи образуют
сообщество, не уступающее по слож­ности организации человеческому. Кроме того,
дистанция между че­ловеком и животным несимметрична: различие между инфузорией
и шимпанзе не меньше, а может быть больше, чем различие между обезь­яной и
человеком. Очевидно, что различие человека и животного долж­но лежать в
какой-то иной плоскости. Но тогда вообще исчезает ос­нование для их сравнения.
Следовательно, то странное упорство, ко­торое ученые проявляли в сравнивании
человека именно с живот­ным, не объясняется наличием “объективных” различий.
Оно вызва­но ценностными предпочтениями и жизненными ориентациями. Не­которые
философы и, в частности еще Платон, пытались противо­стоять обыденной установке
и считали, что различение человека и животного во многом связано с различениями
благородных и низших сословий в обществе.

Между тем, именно от Платона и берет
свое начало дуалистиче­ское определение человека как зоологического существа
(двуногое без перьев) и как носителя разума. Правда, Платон не исключает пересе­ления
душ и в том случае, если человек при жизни недостаточно ис­пользовал потенции
разума, его душа может воплотиться в животном.

По-иному описывает человека
Аристотель. Целостную душу он разделяет на множество духовных способностей,
высшей и бессмерт­ной среди которых он считает разум — чуждый природе и сближаю­щий
человека с божествами. Аристотелево учение развивает резкое деление материи и
формы, ставит человека на вершину иерархии жи­вых существ. Моральный пафос в
описании человека, преобладаю­щий у христианских мыслителей, только в XVII веке
ослабляется сна­чала у Линнея, а потом у Дарвина. Однако и Линней не
освободился от предпосылок старой антропологии, так как характеризовал челове­ка
не только по физическим, но и по духовным признакам. Как homo sapiens человек
образует вершину лестницы живых существ.

В противоположность этому пониманию
человека еще досократики развивали эволюционный подход и настаивали на
самостоятель­ности культурного прогресса. Идеи Демокрита и Эпикура были об­стоятельно
разработаны Лукрецием в поэме о “Природе вещей”. Од­нако в XIX веке
эволюционизму противостояли не только догмат о творении, но и механистическое
мировоззрение. Поэтому Дарвин осу­ществил настоящую революцию в сознании людей.
Он начинал с раз­работки идеи селекции, благодаря которой соединил принципы кау­зальности
и развития. “Борьба за существование” и “отбор” — это основные понятия теории
Мальтуса, разработанной применительно к обществу и направленной на контроль и
ограничение рождаемости. Дарвин использовал их для описания развития в царстве
животных и при этом существенно изменил все еще действующую аристотелев­скую
категориальную структуру, в основе которой лежало различие материи и формы,
рода и вида. Он допустил изменение формы под влиянием случайных индивидуальных
отклонений, которые оказы­вались необходимыми в новых условиях изменившейся
среды и ко­торые постепенно приводили к фундаментальной перестройке всего
организма. Дарвин исключил внешнюю целесообразность, управляю­щую ходом
развития живого: природа сама по себе цель и она управ­ляет всеми изменениями
жизни.

Критики Дарвина считали аккумуляцию
индивидуальных откло­нений недостаточной для объяснения возникновения новых
видов, так как оно должно соотвествовать “плану природы”. Дарвин и Гек-кель
построили монистическую теорию на механической основе и в этом состояла ее
уязвимость. Поэтому всегда актуальной остается за­дача, поставленная Гете,
который исходил из единства всего живого — из пантеистического единства
природного и божественного.

Теория эволюции завораживала прежде
всего тем, что переход от животного к человеку описывался как плавный и
постепенный. Именно этим объясняется интерес ее сторонников к поискам
“переходного зве­на”. Однако, давшие интересные результаты, сами по себе они не
решают главной проблемы и, более того, вытекают из неправильного ее понима­ния.
Исходная мысль Дарвина была революционной и состояла в новом взгляде на феномен
происхождения. У истоков человеческого рода нахо­дилось существо, непохожее на
человека. Однако логика эволюциониз­ма и историзма толкала ктому, чтобы вывести
его из “обезьяны” и тем самым преодолеть разрыв между истоком и современным
состоянием. И это естественным образом привело к утрате специфики человека. Же­лание
выстроить развитие природы в одну линию, неспособность допус­тить множество
гетерогенных и при этом взаимосвязанных регионов жи­вого являются основными
догмами биологической антропологии. В ее рамках утрачивается вопрос о сущности
человека, который вновь подня­ла философско-культурная антропология XX
столетия.

Другим недостатком споров о различении
животного и человече­ского является неявное принятие моральной дихотомии добра
и зла в качестве основы классификации: например, агрессивность, неразум­ность,
подчинение поведения инстинктам, желаниям и влечениям счи­таются отличительными
признаками животных, в то время как чело­век рассматривается как существо,
выпавшее из-под власти эволю­ции, наделенное божественным разумом, ценностями и
идеалами, чув­ствами любви, сострадания, солидарности и т. п. И до сих пор, раз­мышляя
о человеческой агрессивности, мы списываем ее на “приро­ду”, забывая о том, что
она старательно культивировалась в человече­ской истории, ибо выступала
условием войн, конкуренции, соперни­чества и других движущих сил цивилизации.

В истории культуры происходили
существенные сдвиги в понимании как животного, так и человеческого. Прежде
всего, теория эволюции вы­водила человека из животного и тем самым отбросила
гипотезу о божест­венном творении. Абсолютное различие человеческого и
животного было подвергнуто пересмотру в ходе развития медицины и физиологии. В
XVIII и XIX веках имел место всплеск интереса широкой общественности к
археологическим раскопкам, обнаружившим черепа и скелеты древних людей, а также
к анатомии. Сам термин “анатомический театр” — свиде­тельство того, что
публичное вскрытие человеческого тела производилось не только с научной целью
его изучения. Вместе с патологоанатомами люди предприняли интересное и
увлекательное путешествие в глубь чело­веческого тела. Их взору предстал
удивительный универсум — взаимосвя­занная система костей, связок, мышц, нервов,
кровеносных путей, хими­ческих и электрических реакций, связывающих внутренние
органы. Но при этом не обнаружилось места для души, духа, разума и т. п.
сущностных сил человека. Так, сцена религии и метафизики, на которой разыгры­вались
душевные драмы, уступила место иной сцене, на которой фигура человеческого
принимала облик машины.

Метафора машины стала ведущей в
европейской культуре и ее важное значение состояло в том, что она объединила
природное и божественное, духовное и телесное в человеке. Старинный роман
“Франкенштейн”, получивший недавно впечатляющую экранизацию, показывает логику
работающего скелета — “живого трупа”, мертвые органы которого движутся
электрически-спиритуалистической энер­гией. Однако менее заметными остались
действительные воздействия машины на реальных живых людей. Техника не только
инструмент и средство для увеличения и усиления способностей человека. Даже
снаб­жая человека разного рода протезами, приборами, инструментами и органами,
она содействует превращению его в свой придаток. Но и сознание подлежит
существенной модификации: часы, паровая ма­шина, наконец, компьютер — все это
требует от человека особых ка­честв точности, самоконтроля, преобразования и
управления инфор­мацией. Например, часы, собственно говоря, находятся не на
руке, а в голове человека: какой смысл иметь самые точные часы, если чело­век
не приучен приходить в назначенное время.

Таким образом, размышляя о
противоположности человека и животного нельзя ограничиться абстрактными философско-теологическими
и биологическими дихотомиями. На самом деле в куль­туре произошли существенные
сдвиги, изменившие традиционные границы. Так, биология занимающаяся описанием
жизни популяций животных, установила наличие у них кооперации, дифференциации,
ком­муникации, а также практического интеллекта, которые прежде припи­сывались
только человеку. Наоборот, историки и культурологи отмечают важную роль
биологических факторов даже в современном обществе. Историей правит не только
разум, но и “основной инстинкт”, и поэтому для понимания исторических событий
приходится учитывать страсти и аффекты, желания и влечения, определяющие
поведение людей. Не ме­нее ошеломляющими являются открытия микробиологии и
генной ин­женерии, в корне изменившие традиционные представления о сохране­нии
рода и воспроизводстве человека. Обычно полагают, что здоровый ребенок
рождается у физически здоровых родителей. Однако, наблюде­ние за цепью
поколений обнаруживает непрерывные мутации и раскры­вает еще одного невидимого
участника процесса зарождения — микроба.

Научные открытия и теоретические
дискуссии сопровождаются важными переоценками места и роли животных на уровне
повседнев­ного сознания. Уменьшение сектора дикой неокультуренной приро­ды,
уничтожение опасных животных привели к тому, что животное не воспринимается как
нечто низкое и злое и уже не может служить сим­волом низости самого человека.
Однако учитывая положительное зна­чение экологической парадигмы, воспитывающей
любовь к живому, нельзя забывать о необходимости различения животного и
человече­ского, природного и культурного и контроля за воздействиями разно­го
рода вирусов и микробов на человеческую популяцию. Истребле­ние крупных
хищников еще вовсе не означает, что человек раз и на­всегда завоевал обширную
экологическую нишу. При всех своих за­воеваниях и достижениях он продолжает
оставаться весьма уязвимым организмом, продолжающим вести борьбу за выживание,
и должен сохранять в себе способность удерживать и расширять сферу своего
обитания. Другое дело, что формы выживания и сохранения должны изменяться.
Человек привык бороться с природой и крупными хищ­никами. Отсюда выработался
взгляд на эволюцию как борьбу за суще­ствование и естественный отбор. Однако
эта модель — отражение ско­рее человеческого, чем животного сообщества. В мире
животных и людей существуют, как показал оригинальный русский философ Кро­поткин,
взаимная помощь, поддержка, кооперация. Такой синергети-ческий подход является
чрезвычайно важным для сохранения и вы­живания человека. Он привык бороться с
природой и рассматривает микроорганизмы и вирусы по аналогии с крупными
хищниками. Они вызывают у него столь же сильный страх. Но человек выжил
благодаря не только уничтожению, но и одомашниванию животных. Так, и се­годня
одной из важнейших задач цивилизации является превращение неуправляемых
микроорганизмов в своих союзников.

.

Назад

НЕТ КОММЕНТАРИЕВ

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ