ДУХОВНОЕ И ТЕЛЕСНОЕ :: vuzlib.su

ДУХОВНОЕ И ТЕЛЕСНОЕ :: vuzlib.su

7
0

ТЕКСТЫ КНИГ ПРИНАДЛЕЖАТ ИХ АВТОРАМ И РАЗМЕЩЕНЫ ДЛЯ ОЗНАКОМЛЕНИЯ


ДУХОВНОЕ И ТЕЛЕСНОЕ

.

ДУХОВНОЕ И ТЕЛЕСНОЕ

Представления о телесном и духовном
претерпели в истории куль­туры значительную трансформацию. Античность,
оставившая в наслед­ство искусство заботы о себе, высоко ценила здоровое и
красивое чело­веческое тело, ставшее не природным, а культурным, наделенным об­щественно
значимыми символами. Внешность, манеры, жесты, одежда — все это
свидетельствовало о происхождении и положении человека и выражало его отношение
к системе общественного порядка. Древние

общества вообще придавали значение
не столько тому, что думает или переживает человек, сколько тому, как он себя
ведет. Средневековье, напротив, чрезмерно интенсифицировало дух и
культивировало не столь­ко заботу о теле, сколько заботу о душе, в рамках
которой вырабатыва­лась сложная психотехника сдерживания аффектов и влечений. В
но­вых общественных условиях все более важными становились желания, намерения и
мысли человека, и поэтому контроль за страстями души становился серьезной
общественной проблемой. Ее решение взяла на себя религия, эффективно
использовавшая для этого процедуры покая­ния, действующие на основе тщательных
классификаций грехов. В Но­вое время основной антропологической константой
сделался разум, спо­собствующий росту самодисциплины, сдержанности,
предусмотритель­ности и дальновидности людей.

В классической философии человек
считался хозяином собствен­ного Я, способным управлять душевными страстями и
телесными же­ланиями на основе разума. Вместе с тем, множество непроизвольных
действий, непонятных фобий и неврозов свидетельствовали о том, что поступки
человека определяются не только рациональными общест­венными нормами, но и
бессознательными аффектами, влечениями и желаниями, которые по причине их не
моральности вытесняются из сознания, но остаются при этом сильнодействующими
мотивами по­ведения и вызывают либо осуждаемые общественной моралью про­ступки,
либо, в случае подавления этих желаний, к сильнейшим нерв­ным расстройствам.
Критика метафизики разума и реабилитация бес­сознательного Фрейдом может
сравниться с коперниканской револю­цией, превратившей Землю из центра Вселенной
в рядовую планету Солнечной системы. Архипелаг бессознательного, исследованием
ко­торого занимался Фрейд, оказался обширным, и весьма своеобраз­ным. Для его
изучения оказались малопригодными классические ме­тоды рефлексии. Они были
трансформированы или заменены психо­анализом. Однако у Фрейда еще сохранились
многие устаревшие мо­ральные оценки бессознательного как сосредоточия всего
порочного и аморального. К. Юнг попытался освободиться от давления этих догм и
развил концепцию “архетипов” коллективного бессознательного, ко­торые, по его
мнению, выполняют роль носителей культурной энер­гии и способствуют единству
мысли, чувства и дела. Речь идет об очень сложной проблеме подавления и
запрещения унаследованных от про­шлого инстинктов и сохранении при этом
исходной психической энер­гии желаний, которая должна использоваться или, как
говорит психо­анализ, “сублимироваться” в культурном творчестве.

Жизнеспособность общества во многом
определяется телесным и духовным здоровьем его граждан. С одной стороны, оно
заинтересовано во всестороннем развитии и удовлетворении потребностей и
желаний, а с другой, стремится преобразовать их для приведения в соответствие с
возможностями политики и экономики. Сегодня на это обращают явно недостаточное
внимание, что вызвано устаревшим пониманием власти как формы запрещения,
репрессии и обмана. Это “критико-идеологическое представление” не соответствует
действительности, так как власть не только подавляет, но и интенсифицирует
искусственные те­лесные желания и уже не просто обманывает людей, а делает их
такими, какими нужно.

Возникает вопрос: как же возможно
изменение тела? Разве оно не является природной данностью, а его потребности
естественными и неизменными? Разумеется, тело растет, формируется, стареет и
умира­ет как вегетативная система, неподвластная указаниями разума. Одна­ко еще
с древности осуществляется всесторонняя культивация тела с целью приспособления
человека для выполнения тех или иных обще­ственных функций. Тела раба и
господина, рыцаря и священника, уче­ного и рабочего значительно отличаются друг
от друга и при этом не столько внешне, сколько внутренне по типу реакций,
влечений, спо­собности самоконтроля и самоуправления. Физические игры и танцы,
раскраска и татуировка, выработка манер и жестов, контроль над аф­фектами — все
это способствует управлению телом, его потребностями и влечениями. Цивилизация
связана прежде всего с формированием особых дисциплинированных тел, на дрессуру
которых любое общест­во затрачивало значительные усилия. Например, становление
капита­лизма связано не только с интеллектуальными или техническими от­крытиями,
но и с преобразованием рыцаря и крестьянина в буржуа и рабочего. Для этого
потребовалось создание специальных дисципли­нарных пространств, в рамках
которых происходила замена прежней системы стимулов и реакций на новые желания
и стремления.

Учитывая опыт культуры, создающей
искусственные, символи­ческие общественно необходимые тела, философия должна
обратить пристальное внимание на историю телесности. Хотя сегодня общест­во не
прибегает к пыткам и наказаниям с целью дисциплинарного воздействия, тем не
менее нельзя сказать, что тело “приватизировано” и является, так сказать,
личной собственностью человека, вольного испытывать и удовлетворять любые
желания. На самом деле семья и школа, литература и медицина в форме разного рода
моделей и реко­мендаций здорового и красивого образа жизни способствуют само­контролю
и самодисциплине в отношении тела.

Наблюдая широкомасштабное
техническое освоение природы, че­ловечество не заметило появления не менее
впечатляющих технологий, преобразующих внутреннюю природу человека и прежде
всего систему

его телесных импульсов и желаний.
Традиционные практики дрессуры и дисциплины тела, включающие не только телесные
наказания, но и систему физических упражнений, диету, танцы, практические
навыки, оказались недостаточными в современной цивилизации. Во-первых,
повысились требования к точности, предусмотрительности и расчетли­вости:
современный человек по некоторым параметрам превосходит сво­им терпением
христианских аскетов. Во-вторых, современное произ­водство искусственных
продуктов предполагает искусственные потреб­ности: человек должен любить
общество, в котором он живет, прини­мать духовные и материальные ценности,
которые производятся систе­мой. В-третьих, общественный порядок, реализующийся
не как внеш­нее принуждение, а как самодисциплина и ответственность, опирается
на сложную игру нормы и патологии, которая превосходит технику гре­ха и
покаяния и нередко оказывается слишком рискованной для чело­века, о чем и
свидетельствует рост психических заболеваний.

Люди болеют не так, как животные и
психические заболевания наиболее ярко свидетельствуют о том, что душевные
аномалии имеют культурное происхождение. Это обстоятельство не всегда последова­тельно
учитывалось в классическом психоанализе, представители ко­торого, фиксируя
противоречие культурных норм и телесных жела­ний, нередко натуралистически
истолковывали последние. На самом деле “эдипов комплекс” вовсе не является
чем-то врожденным, а скла­дывается в буржуазном обществе с его новыми
дисциплинарными про­странствами: отдельное жилье, школы с раздельными классами,
гу­вернантки и педагоги, образы “папочки” и “мамочки” и т. п. Возни­кает вполне
обоснованное подозрение, что “запретные” желания, опи­сываемые
психоаналитиками, не только имеют искусственное проис­хождение, но и намеренно
интенсифицируются, чтобы эффективно управлять человеком. Втягивая человека в
игру соблазна и морального осуждения, общество добивается послушания гораздо
более эффек­тивно, чем прямыми запретами.

Если классическая философия считала
разум господствующей и контролирующей аффекты инстанцией в человеке, то
романтическая установка разрабатывала своеобразную “метафизику экстаза”, соглас­но
которой спонтанная чувственность ближе к природе, она в прин­ципе не подлежит
искажающему воздействию власти и стало быть вы­ступает опорой истины и
подлинного бытия. Понятие бессознатель­ного как модус экстатического и
внерационального, как выражение стратегии воли к жизни, которую сковывают
знание и мораль, перво­начально разрабатывалось в русле этой традиции. Даже
Ницше, про­явивший удивительную проницательность в разоблачении механиз­мов
фабрикации телесных органов, необходимых для существования европейской
цивилизации, выдвинувший проект культурной органо­логии, тем не менее не вполне
освободился от идеализации своего Заратустры, ибо мыслил его в дискурсе
абсолютного и совершенного сверхчеловека, обитателя горних вершин.

Фрейд, казалось, освободился от
метафизических установок и естественнонаучным образом приступил к изучению
архипелага бес­сознательного. При этом главной его мыслью представляется под­ход
к нему как к энергетическому базису, рациональное использо­вание и расходование
которого должно быть изучено и поставлено под контроль. Этим подходом
определяются функции понятий же­лания и либидо, которые не исчерпываются, как
думали некоторые исследователи психоанализа, возрождением понятия природы. В
нем можно выделить два разных полюса: экспликацию динамики жела­ния, включая
цель и объект, исполняемый и отсутствующий; пони­мание либидо как первичного
влечения в работе “По ту сторону прин­ципа удовольствия”, где этот процесс
исследуется в двух режимах:

эроса и танатоса. Изначальная
энергия рассекается на два потока, задающих психику, телесность и их отдельные
органы. Наиболее интересной аналогией выглядит характеристика этих влечений как
бесконечного повторяющегося процесса, имеющего кибернетиче­ский, т. е.
стохастический характер. Бесконечное повторение при условии отсутствия единства
танатоса и эроса указывает на нечто иное, а именно на то, что наслаждение — это
прежде всего энерге­тический процесс. Именно в этом состоит своеобразие
фрейдовско­го подхода к удовольствию, которое обычно раскрывается как чув­ство,
связанное с потреблением, созерцанием, пониманием, мораль­ным удовлетворением и
т. п. Желание выступает как либидо, как производительная сила, способная к
разнообразным превращениям и изменениям’ в самых неожиданных формах, и как
энергия, кана­лизируемая и используемая в различных системах для производства
необходимых аффектов,т. е. превращаемая в нечто иное. Эта сторо­на желания
описана Фрейдом при разъяснении принципа констант­ности, соединяющего эрос и
реальность. Именно здесь ярче всего проявляется сходство с Марксом, который
использовал понятие ра­бочей силы в качестве основания общественной системы.
Как и эрос, она подчинена своему принципу константности, который реализу­ется в
законе стоимости, обеспечивающем обмениваемость разно­образных продуктов труда.
Другой режим энергии присущ либидо, которое, как кажется, не регулируется и не
контролируется в рамках общественной системы труда или дискурса, ибо это
энергия смерти и разрушения. Но фактически эта энергия оказывается столь же по­зитивной
как и та, что циркулирует по сетям порядка и использует­

ся для воспроизводства, но отличается
лишь чрезмерностью и по­этому тематизируется Фрейдом не как биологические
регулярные ритмы, а как “химические” реакции, имеющие взрывной характер,
вызывающие страдание, и в этом, по своим последствиям, подоб­ные “кризисам”
Маркса. Таким образом, нельзя считать, что Фрей­да интересовал некий
невыразимый или запретный предмет или со­держание мечтаний. Для него самым
важным было изучение преоб­разования энергии желания в разнообразных формах
манифести­руемого содержания от описания сновидений до научного и художе­ственного
творчества.

В этом и проявляются границы
психоаналитического проекта, ко­торый требует дополнения смысловыми
интерпретациями. “Но, — как отметил П. Рикер, — общую структуру, в которую
можно было бы впи­сать фрейдовскую метапсихологию, наряду с чуждыми
психоанализу герменевтиками, нужно создавать почти заново”57. Фрейдовский рег­рессивный
подход, выявляющий в культурных феноменах следы арха­ичных желаний, является
выражением попыток разоблачения созна­ния, начатых Марксом и Ницше. Классическим
теориям культурного творчества, ориентированным на раскрытие роли высших
ценностей, они противопоставили “генеалогический” и “социологический” ме­тоды
редукции сознания к фундаментальным практикам труда и вла­сти. Вместе с тем,
редукция не исключает проекции: сила, овладеваю­щая справедливостью в форме
дискурса оправдания, трансформиру­ется из чистого насилия, аргументом которого
является смерть, в пра­во, которое хотя и остается правом сильного, вместе с
тем затормажи­вает и ограничивает проявление инстинкта агрессии. То же самое
можно сказать и относительно морали. Ницше разоблачал ее как способ вы­живания
слабых и завистливых людей, Фрейд видел в ней ограничи­тель исходных инстинктов
эроса и танатоса и считал ее источником навязчивый невроз. Воля к власти
угрожает существованию и поэтому для ее обуздания необходимо культивирование
чувства виновности, но последнее делает индивида несчастным и
неудовлетворенным. Так противоречие основных инстинктов переходит на высших
фазах раз­вития в другие конфликты, которые в частности и задают динамику
культуры. Поэтому психоаналитическая интерпретация художествен­ного творчества
должна быть дополнена изучением тех новых про­блем, которые вызваны
цивилизацией. Сети порядка, полиморфная техника власти делают механизмы сублимации
исходной энергии все более тонкими и опосредованными. В этих условиях
герменевтиче­ская интерпретация и деконструкция, соединенные с критической
рефлексией, выступающей по существу как метагерменевтика, позво­ляют не только
эмансипировать человека от иллюзий и инфантиль­ных желаний, а также от давления
дисциплинарных пространств об­щества, но и контролировать стратегические
ориентации, ценности структуры различия и дифференциации, определяющие цели,
потреб­ности, желания, вкусы и идеалы.

В ходе истории формируются различные
типы телесности и ка­ждый общественный уклад вносит свою лепту в
общецивилизаци-онный процесс контроля и управления телом. Оно, таким образом,
не может рассматриваться как природная данность или неизменная субстанция. В
современной цивилизации наблюдается особенно ин­тенсивный процесс производства
новых и экзотических форм те­лесности, который радикализируется искусством,
кино, рекламой, фотографией, компьютерной техникой. Поверхность тела заполня­ется
все новыми знаками и символами, которые производятся масс медиа и читаются
людьми. Различия “плохого” и “хорошего”, “кра­сивого” и “некрасивого”,
“нормального” и “аномального”, задавае­мые образцами рекламной продукции и
используемые для форми­рования желания в производимых товарах, интенсивно
преобразу­ют “естественное” человеческое тело. В этой связи философия, ко­торая
традиционно строилась как критика познавательных заблуж­дений и идеологических
предрассудков, должна обратиться к изуче­нию телесных практик современного
общества и тем самым способ­ствовать эмансипации людей.

.

Назад

НЕТ КОММЕНТАРИЕВ

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ