СМОТРИ И ВЕРЬ :: vuzlib.su

СМОТРИ И ВЕРЬ :: vuzlib.su

3
0

ТЕКСТЫ КНИГ ПРИНАДЛЕЖАТ ИХ АВТОРАМ И РАЗМЕЩЕНЫ ДЛЯ ОЗНАКОМЛЕНИЯ


СМОТРИ И ВЕРЬ

.

СМОТРИ И ВЕРЬ

В 118 г. император Адриан начал сооружение на месте старого Пан-геона нового здания на Campus Martius.
Старое здание было построено в 25 г. Агриппой и напоминало нечто вроде шкафа, в
котором хранились все римские боги. Он был уничтожен в 110 г. ударом молнии. Наоборот, новый Пантеон — величайшее античное купольное сооружение
цилиндрической формы. Благодаря тому, что он был превращен в христиан-l кий
храм. Пантеон сохранился, тогда как остальные культовые здания Были разобраны
на отдельные камни и использованы в качестве строи-гельного материала. Пантеон
оказался уникальным зданием в архитектурном отношении: сочетание купола и
цилиндра стало оригинальным решением проблемы освещения. Днем свет, льющийся
сквозь отверстия в куполе, делал изображения богов весьма впечатляющими. Наоборот,
ночью открытая ротонда была идеальным местом для созерцания звезд. Этот свет во
времена Адриана лился на политические символы импе­рии. Пол Пантеона был
выложен шахматной плиткой — и этот шахмат­ный пол стал символом римской империи
при основании новых горо­дов. В нишах круглых стен покоились статуи богов,
которые представлялись как живые. Их собрание также символизировало мировое
господство Рима. В 609 г. папа Бонифаций IV превратил Пантеон в церковь, и он
стал первым языческим храмом, который был использован для служ­бы христианскому
богу. Санта-Мария Ротонда восстановилась как место поминовения и служения богу
униженных и слабых, погибших за веру. его здание, таким образом, стало символом
перехода западной цивилизации от политеизма к монотеизму.

Само здание Пантеона было построено
в довольно-таки драматический период римской империи, коротая пыталась выжить
благодаря един­ству визуального порядка и императорской власти. Император
зависел от того, насколько удается сделать его власть зримой в памятниках и
обще-стенных строениях. Власть нуждалась в камне. Но драма ситуации со­стояла
не только в этом. Рим вступил в полосу, когда старые герои усту­пали место
новым. Исполняемый ко времени Адриана культ был вну­шительнее культа Митре, но
уже уступал культу Христа, указывающему на такой невидимый мир, который был
неизмеримо важнее существую­щего. Очевидно, что римляне уж не верили,- что их
боги распоряжаются этим невидимым миром. И хотя сами эти боги мыслились
непредстави­мыми, но старая вера все еще допускала, что они могут превращаться
в земных мужчин и женщин. Очевидно, что они могли влиять на жизнь людей, играя
по их правилам. Поскольку римляне верили, что их неви­димые боги повсюду
оставляют следы своего присутствия, то они хотели с их помощью усилить империю.
Вся ее территория была уставлена им­ператорскими монументами с именами богов.
Пантеон тоже стал одним из таких мест, где были соединены видение, вера и
повиновение. Напря­женные отношения видимого и невидимого выросли в
адриановском Риме на основе глубокой неудовлетворенности человеческого тела.
Афи­няне тоже остро переживали темный разрушительный характер жизни, но
преодолевали его жестокой дрессурой мускулов и нервов. К тому вре­мени, когда
Адриан начал строить Рим, силы, сдерживающие римское тело, оказались уже
ограниченными. Клятва гладиаторов содержала при­мерно такие слова: не все ли
равно жить один день или один год. Эта клятва была чудовищно противоречивой: ты
должен умереть стоя и не­побежденным . Так психическая сила и стойкость
оказалась подорванной неопределенностью и темнотой.

Возбуждение телесных желаний
одинаково беспокоило как языч­ников, так и христиан. Римляне тоже боялись
бессильных надежд и ужасных последствий влечений. Но христиане и язычники
осуждали похоть по разным причинам. Одни видели в них угрозу душе, другие —
социуму, который предполагает порядок будь то общественный, нрав­ственный,
категориальный или телесный. Таким образом, визуальный порядок был необходим
как господам, так и подданным. С целью про­тивостояния ужасному миру темных
влечений римляне старались во­плотить на улице, в бане, амфитеатре жесткий
порядок. Театральные костюмы и статуи богов одинаково были буквами этого
порядка. Так римляне видели и верили, верили и видели. Эта римская образность
служила визуальному порядку. Это был геометрический порядок, но для римлян он
был важен не на бумаге, а в их собственных телах. Неслу­чайно Витрувий
изображал тело как геометрическую гармонию муску­лов и нервов, как такую
гармоническую структуру, которая воплощает­ся в архитектуре храма, что
собственно и было особой заботой Витрувия. Эта же геометрическая симметрия
пронизывает планы римских городов, которые формировали линеарное восприятие.
Линии тела, храма и города обосновывают принципы благоустроенного общества. В
отли­чие от картин, изображающих исторические сцены, абстрактные гео­метрические
фигуры не имеют временного характера. Вневременность геометрии была принята
римлянами в силу того, что они хотели при­

дать своей эпохе спокойный и
упорядоченный характер. К примеру, при основании своих новых городов римляне
соизмеряли их планы ме­стности и выбирали господствующее положение.
Геометризация при­водила к тому, что при перестройке разрушались прежние
здания, и это есть способ отрицания истории тех, кого победили римляне.

Историки полагают, что греческое и
римское искусство воспроиз­водят общественное пространство иначе, чем искусство
Египта. Так, римляне стремились подчеркнуть непрерывность государства,
твердость и неизменность его сущности. Их истории полны рассказами о том, как
воля и решительность императоров преодолевали катастрофы и кризи­сы. Римляне
видели, верили и повиновались вневременной власти. Их идея порядка направлена
против времени в человеческом теле, против времени случайности, несбыточных
надежд и неосуществленных пла­нов. Но судя по всему и сам Адриан переживал
глубокий конфликт с фикцией места под названием “Рим”.

Наоборот, христиане искали в своем
теле своеобразный временной опыт. Хаос желаний они стремились преодолеть на
пути религиозного об­ращения. Поскольку Христос управлял высшими
нематериальными сила­ми, они существенно снизили статус тела. Чуть ли не
единственным мос­тиком между душой и миром у них оставался образ. Христианское
пред­ставление опирается на опыт света, а не места. Отсюда такая большая на­грузка
метафоры “божественного света” в христианстве. Но это приводило к обесцениванию
места жизни. Это роднит христиан с евреями, которые ощущали себя скитальцами,
спиритуалистическими странниками. Впрочем, с возникновением христианских храмов
традиция места сохраняется. Од­нако при этом римская фикция общественного места
радикально изменя­ется. Храм становится местом преобразования плоти.

Итак, переход от политеизма к
монотеизму означал глубокую драму тела, места и времени. Интенсивная любовь к
полису, характерная для афинян, во времена Адриана сменяется у римлян
стремлением создать очевидные общественные места. Но само это стремление
означало, что они стали неочевидными, темными или пустыми. Эти сомнения
разъедали не только в отношении места собрания традиционных богов, но и своего
собственного места в мире.

Адриан, взойдя на трон, стремился
избавиться от тени Траяна, хотя при этом не только не стремился вытравить из
памяти людей, а наоборот воздвиг в его честь колонну с надписью “лучшему
императору”. Наряду с этим, он стремился подчеркнуть преемственность и с
божественным Августом. Желая указать единство с прошлым и отсутствие
радикальных перемен, он начал строительство Пантеона. Строя новое, приходится
порывать со старым. Адриан решил это противоречие созданием обще­ственной
фикции “Рим”. Таким образом, несмотря на недовольство подданных, сущностный
характер Рима манифестировался его строения­ми. Эта фикция сущности Рима
связывалась с мифом о зарождении го­рода, который приводил Ливии. Вера в
неизменность Рима становилась тем более необходимой, чем шире распространялась
власть над миром. Если обычные народы удовлетворялись частью земли, для римлян
про­странство города было пространством мира. Также тщательно культиви­ровался
миф о древнем божественном происхождении Рима. Город как магнит тянул к себе
честолюбивых и жаждущих богатства и власти лю­дей. Адриан культивировал
терпимость не только в отношении евреев, но и различных сект, он превращал в
провинции Рима завоеванные тер­ритории. Во время его правления в городе жило
около миллиона человек и своею многолюдностью, теснотой и скученностью город
напоминал современный Бомбей. Город этаж за этажом надстраивался и некоторые
здания достигали высоты тридцати метров.

Как и Афины, Рим был населен в
большинстве своем беднотой. Но рабы в Риме с большей легкостью получали
свободу. Ряды бедноты до­полняли солдаты императора, получавшие плату только в
походах. Насе­ление было легковозбудимым и на улицах нередкими были сцены наси­лия.
Хозяйство империи также не способствовало стабильности города. Город
обеспечивал сам себя не больше, чем на 10%, не хватало топлива, богатство
добывалось войной. Сложные сети зависимостей опутывали людей. Клиенты
непрерывно должны были дарить подарки своим бога­тым и могущественным покровителям.
Все это делало фикцию стабиль­ного Рима особенно необходимой, ибо на фоне
нищеты и протеста выс­шие ценности выступают чуть ли не единственной формой
единства. Уже мало была мифа “вечного города”, его необходимо было воплотить в
грандиозных строениях и монументах. Эту вечность надо было инсце­нировать, но
для этого государственная жизнь должна переживаться как род театрального опыта.
И судя по впечатлениям даже протестующих писателей, эта фикция вполне
удавалась.

Император мог пережить поражение, голод,
и даже ограничение вла­сти. Но он должен сохранить в нетронутом виде славу и
величие, ста­бильность Рима. Такова и версия смерти Адриана. Во время его
правле­ния римский форум дополнился монументами во славу прежних импе­раторов.
Для того чтобы уравновесить свое положение, он построил храм Венеры и Рима на
восточной стороне Форума, и это истолковывалось так, что император выше своей
славы поставил славу Рима и тем самым подтвердил свое изречение “слушать не
себя, а народ”. План Храма, сде­ланный Адрианом, был передан архитектору
Аполлодору, который слу­жил еще при Траяне и знал Адриана больше 20-ти лет.
Космополит и писатель раскритиковал план императора, за что и был убит. Многие
историки видят в этом выражение ревности по отношению к Траяну, но на самом
деле причиной был не банальный гнев. Адриан хотел легитими­ровать свое единство
с римским народом строительством храма, а Алоллодор считал это ошибкой. Речь
идет о такой архитектурной ошибке, которая превращалась в политическую: плохим
строением император раз­рушает союз с народом.

Идея и образ тела задают поле власти
и ее работу в пространстве города. В сущности, устройство таких городов, как
Афины и Рим, тесно связано с образом общественного тела. Напротив,
средневековые города определя­ются телом странника, ищущего центра, где
сострадающее тело вписано в церковь, представляющей единство камня и плоти.
Именно христианский храм, а не только идеи теологов и проповеди священников,
воплощал в себе стратегию производства страдающего тела, которое выступает основой
дос­тижения единства. В Новое время находят иной способ сборки обществен­ного
тела. Все, не соотвествующее нормам экономии и рациональности,— безумцы,
больные, нищие изгоняются и изолируются, создаются каторж­ные дома для
преступников и гетто для чужих. Город воспринимается в медицинских метафорах,
как очищенное от нездоровых элементов место, которое функционирует как
общественная машина со своим “сердцем” и “легкими”, “артериями” и “нервами”.
Понимание города в терминах про­цесса обращения и циркуляции по-новому задает
проблематику единства. Здесь уже не требуется отождествления индивида и полиса,
о котором гово­рил Фукидид, как об источнике величия Афин. Индивид
освобождается от непосредственной власти общего и становится автономным, но,
циркули­руя по коммуникативным сетям города, он начинает терять себя.
Разукоре-ненность, осознание себя винтиком общественной мегамашины порожда­ют
чувство одиночества.

К этому добавляется прошлое
наследие, содержащее также напря­женность и противоречия. В Афинах критерий
государственного тела — нагота и открытость не применялся к женщинам, что
выводило их из под общественного контроля. Разного рода медицинские осмотры
уравняли мужчин и женщин сравнительно поздно. Рим интенсифицировал мифи­ческое
чувство непрерывности и когерентности в образной форме. Но подобно тому, как
афинские граждане оказывались рабами уха, слушаю­щего поставленный голос,
римские граждане оказывались рабами глаза, требующего зрелищ. Ранние христиане
восстали против этой визуальной тирании и опирались на телесность
странствующего иудейского народа, склонного и к слову и к свету. Христиане
устранились из городского центра тем, что создали новый в собственном
воображении. Однако по­рядок жизни, выполненный в камне внешнего города не
соединялся с идеалами божьего града, которые, впрочем, точно также не
воплощались в реальности. И все-таки европейская история выступает ничем иным,
как попыткой соединить несоединимое. Это приводит лишь к сериальному исходного
противоречил. Создается специальное душевное и мораль­ное место, где люди
сопереживают страданиям Христа и прощают друг друга, но при этом возникает
противоречие храма и улицы, храма и рынка. Время от времени власть
предпринимала попытки очищения улиц и рынка от разного рода чужеродных
элементов, угрожающих храму. Но это не помогало. Тогда наметились интересные
попытки соединить эти разнородные пространства. Взамен уничтожения или изгнания
евреев и других чужестранцев венецианцы придумывают гетто, как такое место, где
примиряются интересы храма и рынка, своего и чужого. Конечно, попытки спасения
духовного центра ни в Венен-ции, ни в Париже не были безусловно успешными.
Рынок побеждал храм. Следствием этого стали не только автономные и независимые
индивиды, но и появление на арене истории нищей и голодной толпы. После
революции возникает новая задача организовать единое кол­лективное тело, для
решения которой использовались символы брат­ства и единства, праздники,
демонстрации и шествия. Однако пустота общественного пространства порождала
одиночество и пассивность, ставшие результатом усилий по воссозданию
коллективного тела.

.

Назад

НЕТ КОММЕНТАРИЕВ

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ