ПРОСТРАНСТВА РЕПРЕССИИ :: vuzlib.su

ПРОСТРАНСТВА РЕПРЕССИИ :: vuzlib.su

2
0

ТЕКСТЫ КНИГ ПРИНАДЛЕЖАТ ИХ АВТОРАМ И РАЗМЕЩЕНЫ ДЛЯ ОЗНАКОМЛЕНИЯ


ПРОСТРАНСТВА РЕПРЕССИИ

.

ПРОСТРАНСТВА РЕПРЕССИИ

Человеческая жизнь мало напоминает
райскую и кажется, что мес­та боли и страдания существовали изначально. Даже
когда не было тю­рем и провинившийся всего лишь изгонялся из общества, то
фактиче­ски он был обречен на страдания и гибель, а роль палачей играли хищ­ные
животные. Религия переводит места изгнания в план переживания, где происходит
их ассимиляция моральными пространствами. Пара­доксальным образом это приводит
не только к эмансипации от наси­лия, но и возникновению странной зависимости
греха и покаяния. Как известно из истории культуры, больные и безумные,
покаявшиеся пре­ступники и блудницы не изгонялись из общества. Нищие и больные
стояли на паперти, они составляли как бы часть интерьера церкви и вписывались в
ее преддверие, украшенное мрачными фигурами, сим­волизирующими адские мучения
грешников. Некоторые историки ут­верждают, что нищета культивировалась верой, согласно
которой бога­тому невозможно попасть в рай.

Положение меняется по мере того, как
рынок побеждает храм. Об­щество начинает самостоятельно бороться за свою
чистоту. Сначала за­разных больных, безумных и нищих изгоняют кнутами из
города. Были или не были на самом деле “корабли дураков”, однако рассказы о них
достаточно хорошо показывают изменения, происходящие в сознании людей. К
изгнанию или изоляции принуждаются не только больные — ошибки и аномалии
природы, но и разного рода нарушители социальных норм. Неверные жены, мелкие
жулики и обманщики, бродяги, обесче­щенные дочери и промотавшие состояние
сыновья в равной мере подле­жат осуждению и наказанию. Прежде всего, в сознании
самих нормаль­ных граждан, начинает срабатывать некая новая общественная машина,
различающая плохих от хороших, и этим обусловлено огромное количе­ство доносов
в инквизицию. Сам феномен инквизиции необъясним чис­то религиозными причинами.
Преследование ведьм происходит в срав­нительно благополучной Европе, а в России
случаи их сожжения вообще относятся к XVIII веку134. Существует
психоаналитическая версия охоты и ведьмами, согласно которой она объясняется
скрытыми, подавленны­ми желаниями. В пользу психоаналитического истолкования
процессов над ведьмами говорит наличие какого-то непонятного иначе единоду­шия
между инквизиторами и обвиняемыми. Обе стороны не сомневают­ся в существовании
дьявола, и ведьмы охотно рассказывают о способах общения с ними, особо выделяя
соленые моменты, которые больше все­го интересуют инквизиторов.

Главной причиной изменения отношения
к безумцам, больным и нищим становится принципиальное изменение общественных
норм. Масштабом пороков и добродетелей становится государство. Именно оно
инсталлирует в сознание граждан особое устройство, которое пред­ставляет лиц с
отклоняющимся поведением, как диких и опасных зве­рей, как ведьм и колдунов.
“Восход века разума, меркантилизма и про­свещенного абсолютизма совпадает с
новым строгим упорядочением пространства. Все формы неразумия, которые в
средние века принадле­жали единому божьему миру, а в эпоху Возрождения
секуляризировав­шемуся миру, переобозначаются этим порядком, оказываются по ту
сторону мира общения, нравов, труда. Короче, они оказываются за пре­делами мира
разума, оказываются под замком, обезвреживаются и де­лаются невидимыми”135.
Безумцы, больные и нищие расцениваются с единой экономической точки зрения как
нечто нетерпимое, нерацио­нальное и угрожающее обществу. Открытие общественного
Госпиталя в Париже в 1665 г. на первый взгляд выглядит как безусловно гуманный
акт, изымающих больных из рук фанатических инквизиторов. Однако на деле они
попадают в тиски новой, не знающей жалости власти, суть которой М. Фуко
охарактеризовал как “практически абсолютный суве­ренитет, правосудие без
обжалования, право казнить и миловать, про­тив коего ничего нельзя
предпринять”136.

Как отмечает А. Лоренцер, в конце
XVIII в. каторга, сумасшедший дом и работный дом сливаются в одно целое137. При
этом на них возла­гаются экономические задачи. Трудно сказать, насколько
эффектив­ным был принудительный труд людей, большинство из которых были детьми,
безумцами или нищими. Однако, он несомненно связывался с системой трудового
воспитания, благодаря которому общество произ­водило тело работника. Теперь
нищенство и бродяжничество обуслов­лено не тем, чтобы обеспечить для
сострадающих членов общества дос­таточное количество людей, нуждающихся в
подаянии, способных смиренно его ждать и не брать силой, а тем, что возникла
потреб-ностьв особой дрессуре, направленной на преобразование тела кресть­янина
в тело работника фабрики. Для этого необходимо было приучить его к монотонному,
однообразному труду, связанному с экономными и рациональными затратами энергии.

Вместе с тем, в истории цивилизации
эти репрессивные пространст­ва постепенно перекрещиваются с гуманными и
моральными простран­ствами. Прежде всего, члены протестантских общин пытаются
предоста­вить нуждающимся более достойный приют, где бережливость и труд
смягчают жестокость работных домов. Во Франции, где раньше всего началась
медицинофикаций жизни, в борьбу с государственной репрес­сивной машиной
вступает медицина. Постепенно на места администра­торов, назначаемых властью, в
общие госпитали приходят врачи. Конеч­но, медицинофикация, сменившая
секуляризацию, на самом деле озна­чала переход к новой форме управления миром
больных. Теперь они подвергаются не наказанию за свои безумные выходки, а
внушению. Врач одевает маску Отца, Авторитета, Судьи, но выступает в роли
магического Целителя, который способен одним чудотворным взглядом поднять боль­ного
на ноги и вернуть ему разум. “Со всей ясностью мы видим, — пишет А Лоренцер, —
что господство над больным в процессе передачи власти от администратора к
терапевту не только сохранилось, но даже много­кратно возросло”138.
Соответственно росту всесилия врача падает само­стоятельность больного, и он
делается материалом, из которого врач ле­пит фигуры своих идеальных моделей.
Таким образом, больницы, как и тюрьмы остаются местами подгонки пациента под
нормы абстрактной морали и стандартного набора добродетелей.

Интересной попыткой компромисса
страха к чужому и экономиче­ского интереса стало гетто. Стремясь очистить
город, венецианцы приня­ли решение изолировать евреев, и им было запрещено жить
вместе с хри­стианами. Между прочим, решение об отделении еврейских кварталов
не было новым и было найдено еще в Риме. Как это не покажется жестоким,
открытие гетто оказалось благотворным и для сохранения евреев. Конеч­но, они
были привязаны к стенам гетто и могли выходить оттуда лишь на определенное
(дневное) время, однако внутри они могли носить нацио-11альную одежду и
украшения (что было особенно важным для состоятель-ных женщин), а также открыть
синагогу, соблюдать обычаи и отправлять обряды. Гетто — это место, где евреи
могли оставаться самими собою и поскольку идентичность так или иначе основана
на угнетении и преследо­вании, то она была продуктом взаимной игры как
еврейских, так и христи­анских общин. Изучение предрассудков — это не
упражнение в теории рациональности. Стремление к чистоте возникает не только
как способ идентификации, основанный на разделении “чистых” и “нечистых”. Страх
перед евреями-врачами был переносом страха контакта из-за роста
кожно-венерических заболеваний. Страх перед евреями-ростовщиками был вызван
расслоением общества и ненавистью к богатым. Конечно, это бы­ло несправедливо
по отношению к евреям, так как среди них процент бедных (несших на своих плечах
мелкую торговлю) был не меньше, чем у остальных. Не лучше обстояло дело и с
иностранцами. Из-за дороговизны перевозок в Венеции были открыты иностранные
мануфактуры и фабри­ки. На базе этих работных домов были также основаны
иностранные гетто. Так, из-за того, что немецкие рабочие занимались
контрабандой, им было запрещено выходить из них с наступлением темноты, с ними
не заключа­лись сделки, а внутри самих работных домов царили репрессивность и
подозрительность.

Мечтания и желания, страхи и запреты
христиан всегда имели телес­ный характер. Мечтали о райских наслаждениях, садах
отдыха и покоя. Лю­ди искали телесного контакта и охотно обнимались и
целовались. И вместе с тем боялись проказы, сифилиса, чумы и других болезней,
которые пере­давались именно на основе контакта. Однако любовь и ненависть были
дос­таточно резко разведены: любили свое и боялись чужого. Рыночные отно­шения
поставили людей в новые условия: враг оказался среди “своих”. Со­сед стал
ненавидеть соседа. Обществу угрожал раздор. Однако люди ни те­перь, ни тем
более тогда не признавали, что враг находится не вне, а внутри нас самих.
Поэтому вовсе не удивительно, что европейское средневековое общество тоже
вынуждено было искать или создавать врага с целью самосо­хранения. Сначала это
были нехристиане, с которыми велись священные войны, потом язычники, которых
колонизовали, затем стали преследовать иностранцев и евреев и, наконец, ограничивать
права “своих” — больных и сумасшедших, инакомыслящих и чудаков, женщин и
маленьких детей. Во всех этих случаях имеет место сложное символическое
замещение “чужого”, витиеватая и бесконечная эволюция образа врага,
совершенствование стра­тегии и тактики борьбы с ним.

Как отмечает А. Лоренцер, в конце
XVIII в. каторга, сумасшедший дом и работный дом сливаются в одно целое137. При
этом на них возла­гаются экономические задачи. Трудно сказать, насколько
эффектив­ным был принудительный труд людей, большинство из которых были детьми,
безумцами или нищими. Однако, он несомненно связывался с системой трудового
воспитания, благодаря которому общество произ­водило тело работника. Теперь
нищенство и бродяжничество обуслов­лено не тем, чтобы обеспечить для сострадающих
членов общества дос­таточное количество людей, нуждающихся в подаянии,
способных смиренно его ждать и не брать силой, а тем, что возникла
потреб-ностьв особой дрессуре, направленной на преобразование тела кресть­янина
в тело работника фабрики. Для этого необходимо было приучить его к монотонному,
однообразному труду, связанному с экономными и рациональными затратами энергии.

Вместе с тем, в истории цивилизации
эти репрессивные пространст­ва постепенно перекрещиваются с гуманными и
моральными простран­ствами. Прежде всего, члены протестантских общин пытаются
предоста­вить нуждающимся более достойный приют, где бережливость и труд
смягчают жестокость работных домов. Во Франции, где раньше всего началась
медицинофикаций жизни, в борьбу с государственной репрес­сивной машиной
вступает медицина. Постепенно на места администра­торов, назначаемых властью, в
общие госпитали приходят врачи. Конеч­но, медицинофикация, сменившая
секуляризацию, на самом деле озна­чала переход к новой форме управления миром больных.
Теперь они подвергаются не наказанию за свои безумные выходки, а внушению. Врач
одевает маску Отца, Авторитета, Судьи, но выступает в роли магического
Целителя, который способен одним чудотворным взглядом поднять боль­ного на ноги
и вернуть ему разум. “Со всей ясностью мы видим, — пишет А. Лоренцер, — что
господство над больным в процессе передачи власти от администратора к терапевту
не только сохранилось, но даже много­кратно возросло”138. Соответственно росту
всесилия врача падает само­стоятельность больного, и он делается материалом, из
которого врач ле­пит фигуры своих идеальных моделей. Таким образом, больницы,
как и тюрьмы остаются местами подгонки пациента под нормы абстрактной морали и
стандартного набора добродетелей.

Интересной попыткой компромисса
страха к чужому и экономиче­ского интереса стало гетто. Стремясь очистить
город, венецианцы приня­ли решение изолировать евреев, и им было запрещено жить
вместе с хри­стианами. Между прочим, решение об отделении еврейских кварталов
не было новым и было найдено еще в Риме. Как это не покажется жестоким,
открытие гетто оказалось благотворным и для сохранения евреев. Конеч­но, они
были привязаны к стенам гетто и могли выходить оттуда лишь на определенное
(дневное) время, однако внутри они могли носить нацио-11альную одежду и
украшения (что было особенно важным для состоятель­ных женщин), а также открыть
синагогу, соблюдать обычаи и отправлять обряды. Гетто — это место, где евреи
могли оставаться самими собою и поскольку идентичность так или иначе основана
на угнетении и преследо­вании, то она была продуктом взаимной игры как
еврейских, так и христи­анских общин. Изучение предрассудков — это не
упражнение в теории рациональности. Стремление к чистоте возникает не только
как способ идентификации, основанный на разделении “чистых” и “нечистых”. Страх
перед евреями-врачами был переносом страха контакта из-за роста кож­ных и
венерических заболеваний. Страх перед евреями-ростовщиками был вызван
расслоением общества и ненавистью к богатым. Конечно, это бы­ло несправедливо
по отношению к евреям, так как среди них процент бедных (несших на своих плечах
мелкую торговлю) был не меньше, чем у остальных. Не лучше обстояло дело и с
иностранцами. Из-за дороговизны перевозок в Венеции были открыты иностранные
мануфактуры и фабри­ки. На базе этих работных домов были также основаны
иностранные гетто. Гак, из-за того, что немецкие рабочие занимались
контрабандой, им было запрещено выходить из них с наступлением темноты, с ними
не заключа­лись сделки, а внутри самих работных домов царили репрессивность и

подозрительность.

Мечтания и желания, страхи и запреты
христиан всегда имели телес­ный характер. Мечтали о райских наслаждениях, садах
отдыха и покоя. Лю­ди искали телесного контакта и охотно обнимались и
целовались. И вместе с тем боялись проказы, сифилиса, чумы и других болезней,
которые пере­давались именно на основе контакта. Однако любовь и ненависть были
дос­таточно резко разведены: любили свое и боялись чужого. Рыночные отно­шения
поставили людей в новые условия: враг оказался среди “своих”. Со­сед стал
ненавидеть соседа. Обществу угрожал раздор. Однако люди ни те­перь, ни тем
более тогда не признавали, что враг находится не вне, а внутри нас самих.
Поэтому вовсе не удивительно, что европейское средневековое общество тоже
вынуждено было искать или создавать врага с целью самосо­хранения. Сначала это
были нехристиане, с которыми велись священные войны, потом язычники, которых
колонизовали, затем стали преследовать иностранцев и евреев и, наконец,
ограничивать права “своих” — больных и сумасшедших, инакомыслящих и чудаков,
женщин и маленьких детей. Во всех этих случаях имеет место сложное
символическое замещение “чужого”, витиеватая и бесконечная эволюция образа
врага, совершенствование стра­тегии и тактики борьбы с ним.

.

Назад

НЕТ КОММЕНТАРИЕВ

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ