ПРОСТРАНСТВА ИНДИВИДУАЛЬНОСТИ :: vuzlib.su

ПРОСТРАНСТВА ИНДИВИДУАЛЬНОСТИ :: vuzlib.su

2
0

ТЕКСТЫ КНИГ ПРИНАДЛЕЖАТ ИХ АВТОРАМ И РАЗМЕЩЕНЫ ДЛЯ ОЗНАКОМЛЕНИЯ


ПРОСТРАНСТВА ИНДИВИДУАЛЬНОСТИ

.

ПРОСТРАНСТВА ИНДИВИДУАЛЬНОСТИ

Почему в Англии не было столько
революций, как во Франции? Ведь Лондон — один из богатейших и величайших
городов мира. Там тоже были улицы и площади. Но, может быть, не было бедноты,
жившей на хлебе и воде, дрожавшей от одной мысли о повышении цен на продук­ты
питания? Прогуливающийся по Лондону турист обычно изумляется богатству и
красоте города, воспринимает его как новый Рим: великолеп­ные правительственные
здания, богатые кварталы банкиров и дельцов, импозантные виллы землевладельцев,
степенные строения среднего клас­са, облицованные камнем и украшенные
орнаментом. Конечно, и в дру­гих городах есть отдельно стоящие великолепные
здания и даже краси­вые улицы, однако Лондон, казалось, лишен трущоб, которые
уродуют любой город, и являл взору все богатства мира.

Поражает еще одна особенность этого
города — порядок и спокойст­вие, царившие на улицах. Все иностранцы отмечают
вежливость и даже благожелательность лондонцев. Но самое поразительное состоит
в поли­тической индифферентности жителей. Между тем, Англия была передо­вой
промышленной страной, в которой очень рано сформировалось клас­совое сознание.
Более того, если проявить любопытство, простирающееся

за видимое великолепие фасадов, то окажется,
что имущественное рас­слоение в Лондоне было более высоким, чем, например, в
Париже, непре­рывно сотрясаемом революциями в течение всего XIX столетия. Может
быть колониальная политика позволила нажиться не только богатым, но и повысить
уровень жизни бедных по сравнению с другими странами? На самом деле Лондон
вовсе не обеспечивал своей бедноте более высокий уровень жизни, чем, скажем, в
Париже. Как и все торговые города, он вскоре стал жертвой ориентации на
международную торговлю. В отличие от Рима, постепенно складывающегося в течение
столетий и являвшегося образцом для строительства городов в провинциях, с
которой он был свя­зан хорошими дорогами, Лондон вырос буквально на глазах
одного поко­ления и за годы правления Эдуарда втянул в себя чуть ли не четверть
на­селения страны. Его жители ели американский хлеб, носили одежду из
австралийской шерсти и индийского хлопка. Все они были выходцами из 11ровинций,
но их приток в город необъясним промышленной революци­ей. Лондон не был
промышленным центром, как Манчестер или Бирмин-гчм с их фабриками и верфями.
Это был город купцов и банкиров. Что влекло в него бедноту? Рабочих мест не
было, жизнь была дорогой, и по-угому явлнение притока в него огромного
количества людей нельзя объ­яснить обезземеливанием крестьян и ростом фабрик и
заводов. Рост боль­ших городов выглядит каким-то бессмысленным, беспричинным
процес­сом. Может быть люди уезжали с насиженных мест в поисках свободы от
давления традиций и условностей, давивших на селянина? Это хоть как-то объясняет
целостность города и относительное единодушие горожан, которых в столицах
объединяет не классовое сознание, а желание незави­симости, стремление к
зрелищам и развлечениям, которые дает город.

В. Беньямин — величайший
философ-турист начала нашего века от­мечал индивидуализм жителей Лондона. Этому
замечанию можно пове­рить. Но о чем идет речь? Вообще индивидуализм присущ
буржуазному сознанию и составляет его родовой признак. Философия индивидуализ­ма
разрабатывалась не только в Англии, но во Франции и Америке. То-квиль
охарактеризовал его, однако, не как идеологию, а как своеобраз­ную психологию:
чувство дистанции по отношению к другим и к массе. Речь идет не об
изолированном индивиде — рыцаре разума, морального долга или веры и не о
трансцендентальных субъектах науки, морали, ре­лигии, права и т. п. “Разумный
индивид” Декарта, “Робинзон” Локка, “самодеятельное Я” Фихте и т. п.
конструкции были не только продук-тм размышлений за письменным столом, но имели
место своего произ­водства и в пространстве города. При этом можно
предположить, что в i фоцессе их реализации возникало нечто отличающееся от
философских моделей, что в свою очередь приводило к корректировке этих моделей.
Изменение последних также не объясняется исключительно логикой их внутренней
истории, где действует критика и рациональность. Так, уже при переходе от
средневекового общества к раннебуржуазному, можно отметить создание новых
дисциплинарных пространств производства “че­ловеческого”. Появление театров,
организация выставок, концертов, от­крытие книгопечатания и газетно-журнального
дела —все это потребо­вало человека нового типа, который производился в
социальной общно­сти, которая может быть названа публикой. Публика в театре,
читающая публика, публика, обсуждающая в кофейне новинки литературы, выра­батывает
общие смысл и вкус, которые становятся критериями рацио­нальности и
одновременно условиями единства. Эти новые пространст­ва приходят на смену
церкви и продуцируют коллектив индивидов, руко­водствующихся в своих действиях
общим здравым смыслом, который философы назвали рассудком и потом дополнили его
разумом.

Так был открыт путь к созданию
небольших групп и сообществ, в которые индивид входит в зависимости от своих
частных интересов. Это, в свою очередь, привело к изменению формы организации
обще­ственного порядка, который теперь строится на принципах равенства,
взаимного признания, мирного сосуществования и терпимости. Планы городов,
архитектура и дизайн создают условия для существования не­зависимых индивидов.
Вслед за улицами и скверами появляются кафе и бары, где люди могут собираться
небольшими группами и обсуждать различные частные и общественные вопросы.
Изменилась архитектура жилищ. В буржуазном доме появляются не только отдельные
спальни, но и салоны, куда собирается для общения самая разнообразная публи­ка.
Это приводит к изменению обстановки, в частности, к изготовле­нию более уютной
и удобной мебели.

Индивидуализм и принцип дистанции
породили встречное движе­ние — поиск контакта. В XIX веке это желание
чувствовалось особенно ясно, и поэтому литература проникнута поисками форм
общения. На сцену выходит любовь, одетая в новое обличье и уже не сводимая к
супружеству, приобретающая все более причудливые формы сексуаль­ности. Столь же
напряженно переживается конфликт города и индиви­дуальности. Ищущий
независимости человек, попав в город, остро чув­ствует свое одиночество и
индифферентность других. Город живет ско­ростью и многообразием контактов, но
они не дают удовлетворения человеку, ибо являются слишком быстрыми и вместе с
тем поверхност­ными. Несмотря на то, что жизнь в городе бьет ключом, он
является мертвым. Реклама, зрелища интенсифицируют зрение и будят жела­ния,
однако за всем этим скрывается глубокая апатия. Может быть этим и объясняется
тот факт, что в Лондоне — одном из первых городов со­временного типа не было
революций? Индивид в поисках телесной энер­гии ищет душевного, а не
политического единства. Буржуазные семья

и жилище привели к глубоким
изменениям психологии человека. Опи­санные Фрейдом комплексы бессознательного
нередко понимаются как врожденные. Но на самом деле они — следствие новых
дисциплинар­ных пространств, в которых происходило формирование человека.

Становление философии разума нельзя
понять без учета изменений способов жизни субъекта. Переход от средневекового иерархического,
де­монстративного общества к буржуазному сопровождался созданием но­вых
“моральных мест”: театр, концерт, выставка, клуб, кофейная и т. п. I) отличие
от храмов здесь вырабатывалось новое коллективное чувство — здравый смысл и
общий вкус, дискурсивизацией которых и были заняты литературные критики и
философы. Ставка на разум мобильного индиви­дуума, движущегося по городу в
поисках выгодных сделок, нуждающегося it коллективном обсуждении новостей
экономической, политической и литературной жизни привела к изменению
архитектуры городов. Улицы распрямлялись, площади расширялись, дома
благоустраивались, откры­вались уютные безопасные кафе и ресторанчики, все это
обеспечивало торговлю, работу, коммуникацию, а также отдых людям, отдающим
труду все свои силы. Можно только удивляться тому, что у философии разума был
столь хорошо благоустроенный дом.

Изменение географии города,
благодаря скорости передвижения, из­менение топографии жилища, благодаря
воплощению принципа комфорт­ности, стали условиями реализации старой идеи
индивидуализма. Но ре­шение этой проблемы тут же породило другую: житель
небоскреба остро ощутил свое одиночество и неукорененность. Поиски контакта и
корней стали навязчивым неврозом людей XX столетия. При этом они уже не искали
большой родины или иных абсолютных авторитетов, но ощущали гагу к своеобразной
микропочве, к партикулярному миру и небольшим дружеским коллективам. Таков мир
Пруста, состоящий из салонов, по которым кочуют индивиды в поисках интересных
людей и дружеских связей. Вместе с тем, литература XX в. наполнена очень
странными персона­жами, которые уже не удовлетворяются традиционными формами
обще­ния. Можно выстроить цепочку возможных отступлений от нормального брака
ХVШ столетия, где предполагалось равенство возраста, социального и
экономического положения. Теперь героини ищут утешения либо со старцами, либо с
мальчиками, они часто сбегают из дома с людьми более низкого социального
происхождения, традиционно-социальные связи на­рушаются во имя познания или
духовной общности.

Сегодня противоречивая связь тела и
города лучше всего описы­вается языками психо- и шизоанализа. Как возможно
самосохранение в условиях раздраженного и подавленного тела? Как может существо­вать
порядок, если тела индивидов, составляющих общество, уже не испытывают
сочувствия и сострадания, на которых тысячелетиями держалась коллективная жизнь
людей. Это вопрос наших современ­ников, живущих в мультикультурных городах: как
избавиться от пас­сивности, откуда придет освобождение? Античное общество нашло
свои ритуалы, вырабатывающие гражданственность, как основу об щественного
единства. Христианство создало новый тип общности. моральные санкции которого
культивировали опыт терпимости и со­страдания к другому. Было бы
маниакально-болезненным призывать к реанимации этих старых форм единства, хотя
политики инсцениру­ют через масс медиа все возможные формы единения от
языческих до христианских. Недостает ритуалов, но и они, кажется, создаются,
прав­да, при этом остаются монокультурными и поэтому скорее усилива­ют, чем
снимают напряженность в обществе. Конечно, остается воз­можность повторения
трансцендирования опыта страдания, который был выработан христианством, как
сохранение единства перед пу­гающими поворотами судьбы и который помогает
выживать в самые тяжелые периоды человеческой истории. Но как это сделать? Рево­люции
в Париже и в Петрограде столкнулись с этой трудностью, ко­гда попытались
объединить людей на основе сочувствия. Они нашли символы Республики-Матери, но
воздвигнув памятники, они не смог­ли создать место единения, так как город
неумолимо вел к разъедине­нию и автономизации людей. Транспорт, жилище, места
работы и развлечения — все перестраивается под тело автономного индивида. Но,
получив свободу и независимость в изолированном жилище, че­ловек ощутил ужасное
одиночество и пустоту общественного про­странства. Стремление к комфорту,
первоначально культивируемое с целью восстановления сил индивида после тяжелого
трудового дня, привело к отрыву от окружающей среды. Если современная цивили­зация
мобилизует усилия, направленные на преодоление одиночест­ва и пассивности, не
окажется ли она опять перед выбором опыта страдания и боли, как единственно
эффективных способов сборки коллективного тела? Однако современные социальные
движения ищут примирения совсем в ином направлении, чем раньше. Сегодня все
жаждут пластичного соединения индивидуального и общего, части и целого. Но эта
задача решается нами на основе некоторых разграни­чений, которые принадлежат
нашей культуре. Так, мы рассматрива­ем интеграцию и целостность как самость, а
способность ее контро­лировать и ограничивать — как разум. Отсюда поиски
целостности в человеке и для человека. Современные этнические конфликты в пол­ной
мере обнаруживают болезненность поиска межчеловеческой связи. Что можно противопоставить
психологическому опыту разукоренен-ности и некогерентности, опровергающему идею
разума классиче­ской философии?

.

Назад

НЕТ КОММЕНТАРИЕВ

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ