МОДЕРНИЗАЦИЯ И ЦИВИЛИЗАЦИЯ :: vuzlib.su

МОДЕРНИЗАЦИЯ И ЦИВИЛИЗАЦИЯ :: vuzlib.su

5
0

ТЕКСТЫ КНИГ ПРИНАДЛЕЖАТ ИХ АВТОРАМ И РАЗМЕЩЕНЫ ДЛЯ ОЗНАКОМЛЕНИЯ


МОДЕРНИЗАЦИЯ И ЦИВИЛИЗАЦИЯ

.

МОДЕРНИЗАЦИЯ И ЦИВИЛИЗАЦИЯ

Универсальная власть, стремящаяся
своими постановлениями оп­ределить единый порядок, тяготеет к идеологии и
стремится преобразо­вать жизнь на основе идеи. По сути дела, такая стратегия —
наследство проекта Просвещения, которого сегодня явно недостаточно. Процесс
цивилизации не сводится к просвещению темных масс знаниями, право­выми
принципами и рациональными идеями. Общественный порядок строится скорее
мастерами “социальной механики”, которые, оставаясь в тени идеологов, выступают
опорой подлинной власти, ибо они создают и организуют реальные дисциплинарные
пространства на уровне повсе­дневности. Именно они оказывают сопротивление
реформированию. Как не раз бывало в истории России, рецепты европейской
модернизации оказались малоэффективными и не привели к демократизации общества
и эффективной экономике. Поэтому снова поднимаются разговоры о ее своеобразии и
реанимируется “русская идея”.

Процесс реформирования в России, как
правило, протекает в сфе­ре сознания и ограничивается просвещением. Сегодня
реформаторы возлагают надежды на капитализм. Скрытым допущением при этом яв­ляется
вера в то, что рынок является чем-то вроде клапана Уатга в па­ровой машине,
который распределяет производимую энергию без вме­шательства человека. Переход
к рынку также во многом свелся к эконо­мическому просвещению, и неудивительно,
что его результатом ока­зался “дикий рынок”, от которого испытывают страх сами
его создате­ли. На самом деле капитализм является не естественным, а может быть
самым искусственным порядком из тех, что существовали в истории. Он оказался
возможным не только благодаря идеям свободы и авто­номности индивида, не только
благодаря техническим открытиям и тор­говле, но и потому, что сопровождался
значительными и постепенны­ми изменениями форм власти и собственности, а также
пространств труда и отдыха, способов коммуникации, планировки городов и т. п.
Многие из его основных предпосылок кажутся настолько естественны­ми, что не
замечаются западными исследователями, а между тем без их

выполнения искусственным
“инкубаторским” путем невозможно соз­дать государство социального
благоденствия. Как считал М. Вебер, сек­рет капитализма таится не в стихии
рыночных отношений, ибо мелкая торговля, спекуляция существовали всегда, а в
особенностях характера экономического человека, которому свойственны не только
страсть к наживе и агрессивность, но и, прежде всего, сдержанность, самодисци­плина,
расчетливость, предусмотрительность и т. п. Эти черты буржу­азного характера он
связывал с протестантской этикой, что дало повод нашим философам искать опору
русского капитализма среди старооб­рядцев. Судя по рецептам реформирования,
которые американские эко­номисты охотно дают слаборазвитым странам, сами
эксперты уже сла­бо представляют сложную структуру и условия возможности
цивилизационного процесса. К ним, в частности, относятся не только знания и
мораль, экономика и право, но и особым образом сформированная и организованная
телесность. Например, история рабочего класса не сво­дится к пробуждению его
сознания, а состоит в организации специаль­ных дисциплинарных пространств, в
которых тело селянина, послуш­ное органической логике, превращается в тело
рабочего, выполняюще­го механические, доведенные до автоматизма действия.

Культура Запада и связанные с нею
достижения имеет своей почвой невидимую, но прочную сеть взаимосвязей и
взаимозависимостей между различными слоями населения, которой на уровне
сознания соответст­вует система норм, правил и ценностей, регулирующих
поведение. Мно­гие из них являются “неписаными”, однако за исполнением их
следит общественность. Привыкшие у себя дома быть необязательными и неис­полнительными,
наши бизнесмены вскоре замечают, что на Западе мож­но обмануть максимум два
раза, после чего сообщество бойкотирует про­винившегося. При всей свободе и
изобилии нельзя не заметить сущест­вования там разного рода “мягких”
зависимостей и ограничений, касаю­щихся кредитов, страховки, пенсий и т. п. Эта
невидимая русскому на­блюдателю роскошных витрин дисциплинарная машина
действует го­раздо более эффективно, чем полицейский надзор.

Таким образом, если учесть, что
помимо полиции, разного рода налоговых и кредитных льгот и ограничений,
существует развитая струк­тура общественного мнения, осуждающая и подвергающая
бойкоту лю­дей, не соблюдающих общепринятые правила поведения в обществе, то
обнаружится впечатляющая картина разграниченного дисциплинарного пространства,
организующего жизнь не хуже, чем дорожные знаки ав­томобильное движение. На
создание этой структуры повседневного по­рядка были потрачены значительные
усилия и время, по сравнению с которыми мечты наших реформаторов построить
капитализм за 500 дней выглядят совершенно несерьезными.

Одной из серьезных причин неудачи
программ реформирования и модернизации следует признать стратегический просчет
интеллектуалов, редуцировавших задачи к критике прежней идеологии и к
просвещению населения абстрактными моделями из учебников по западной экономи­ке.
Между тем для того, чтобы создать новое и даже сломать старое обще­ство,
необходимо знать их устройство. Сведение прошлого режима к тоталитарной идеологии,
расцениваемой как ложное сознание, спе­циально вырабатываемое для прикрытия
подлинных интересов власть имущих, является сильным упрощением. На самом деле
прошлое и настоящее не сводятся к идеологии, а являются формами жизни, ко­торые
протекают в руслах душевных страстей, телесных желаний, воз­зрений и оценок,
имеющих свои барьеры и пороги, различающие пло­хое от хорошего, красивое от
некрасивого, свое от чужого, здоровое от больного и т. п. Власть как управление
этим жизненным порядком не сводится к обману или запрету. Она не столько
обманывает, сколько делает людей такими, какими нужно. Гносеологическая
рефлексия и критика идеологии не учитывают, что между властью и интересом долж­на
существовать потребность, которая должна специально произво­диться. Если бы она
была естественной, то ничто бы не нарушало существование репрессивных режимов.
Междутем именно на приме­ре так называемой перестройки можно видеть, что ее
опорой был все­общий протест против репрессивности, пронизывающей отношения
людей. Это стихийное движение к освобождению, сделавшееся не­управляемым при
отсутствии внутренних ограничений, испугало власть, которая вновь сделала
ставку на силу. Но внутреннее преодоление преж­них запретов и барьеров в
сознании людей лишило ее опоры и без создания соответствующих дисциплинарных
пространств на уровне повседневности она уже не сможет навести порядок даже с
помощью репрессивных органов.

Пока отсутствует специально
выдрессированное тело, испытываю­щее нужные для существования общества желания,
даже самые возвы­шенные или, наоборот, низменные идеологии останутся пустыми
раз­говорами. В нашем обществе все просвещены относительно морали,
справедливости, а также здорового образа жизни, экологии, однако не­обязательность
и лукавство, равнодушие к природе и к жизни стали устойчивыми чертами
российского менталитета. Все это напоминает картину, когда лектор, только что
прочитавШий лекцию о вреде табака, закуривает сигарету. Машины желания сильнее
и разнообразнее, чем критический анализ или просвещение. В эпохи большого
террора у нас и в Европе люди стремились к власти, хотя при этом понимали, что
она действует во вред, а не на пользу. Поэтому только локальный и регио­нальный
протест против производства желаний, практическая деконструкция репрессивных
дисциплинарных пространств общества может с гать более эффективной, чем
революционно-политическая, стратеги­ей освобождения. Рассматривая процесс
общественной эмансипации не с точки зрения истории рациональности, критики
идеологии и рево­люционно-политического движения, а с точки зрения
цивилизационного процесса, затрагивающего изменение организации повседневного
порядка, можно описать некоторые дисциплинарные пространства, в которых
происходило производство основополагающих компонентов “человеческого”. Это не
означает, что роль рациональных и дискурсив­ных практик отрицается. Напротив,
при таком подходе их реальные функции проявляются более конкретно и
основательно.

. Известно, что история России
интерпретируется в борьбе сторонни­ков “западничества” и “славянофильства”.
Причем, среди первых наи­больший интерес, на мой взгляд, вызывают те, кто не
только ориентиру­ется на Запад, но и выявляет в русской истории
общецивилизационные процессы. Среди сторонников альтернативной позиции наиболее
глубо­кими являются те, кто не ограничиваются историей русской национальной
идеологии, а стремятся понять ее самобытную почву. Таким образом можно
восстановить интересный материал об истории взаимодействия не только идей, но и
структур повседневности. При этом важнейшее зна­чение приобретают такие
процессы, как становление в России придвор­ного общества, которое строилось по
образцу европейских и усваивало манеры и образ жизни благородного сословия. Но,
к сожалению, в Рос­сии благородное сословие было изолированным от народа и
почти не оказывало на него культурного воздействия. Его судьба вообще оказалась
трагичной, и поэтому у нас так остро сегодня стоит проблема элиты. Если и
Европе этос благородных сословий сохранялся и культивировался (на­пример,
буржуазия заводила салоны, игравшие роль дисциплинарных пространств для
воспитания молодых людей), то в России этот процесс был прерван сначала
разорением крупного дворянства, а затем в ходе революции уничтожением его как
класса. Сегодняшние попытки возро­ждения института дворянства выглядят
наивными. В музейные экспонаты нельзя вдохнуть жизнь. Поэтому формирование
современной элиты протекает в ходе синтеза прежней“номенклатуры” и криминальных
структур. Интеллектуалы и культурные деятели в большинстве своем играют роль
красивой ширмы и не оказывают на образ жизни, а главное, на деловую этику
дельцов, никакого влияния.

Не менее трагична и история
интеллигенции, которая в России всегда была сильно политизированной, ее
менталитет формировался как своеобразный синтез христианства и утопического социализма,
что сильно мешало созидательной работе. Интеллигенция, как прави­ло, находилась
в оппозиции власти и государству, но и по отношению к к народу она на деле
выполняла не столько освободительную, сколько репрессивную функцию, ибо делала
его заложником революционных преобразований. И до сих пор интеллигенция
выбирает, как правило, левую сторону дискурса, мыслит себя как
привилегированную часть общества, призванную думать и решать за других.

Конечно, наиболее фундаментальной
частью общецивилизационного процесса являются изменения уклада народной жизни.
Народ вос­принимается интеллигентами как “первичный автор” истории, поли­тики
или дискурса, выступающим объектом просвещения. Заботясь о разуме или духе
народа, интеллигенция воспринимает его жизнь как исполнение идеи и не обращает
внимания на изменения повседневно­го уклада. Между тем, эти изменения имеют
свою собственную логику. Поэтому идеология “русской идеи”, консервирующая
самобытность Рос­сии, сегодня оказывается во многом беспочвенной. Дело в том, что
за прошедшее столетие тело и душа русского человека претерпели глубо­кие
изменения. Прошлый режим нанес на них свои следы, которые не исчерпываются
идеологическими воздействиями.

Те, кто имел дело с искусством эпохи
большого террора, не мог не обратить внимания на ликующие лица, изображаемых им
людей. Зная о репрессиях, это можно объяснить как идеологический камуфляж, как
обман. Однако искусство, как правило, не лжет, а изображает искажен­ную,
деформированную реальность. Люди того времени были не просто обмануты, а
сделаны такими, какими нужно, на уровне оптических, ви­зуальных установок,
телесных желаний и потребностей. Реальная власть — это те пороги и различия,
которые сделались основой внутренних огра­ничений. Этим объясняется тот
странный факт, что большинство ре­прессированных людей считали себя жертвами
ошибок, ибо верили в коммунистическую идею и считали сложившийся порядок
справедли­вым и правильным. Этим же можно объяснить и то обстоятельство, что
критика прошлого в ходе реформ стала восприниматься пожилым насе­лением как
очернение их жизни.

Как и в каких дисциплинарных
пространствах происходит произ­водство человека, а точнее многообразных его
структур? Разумеется, власть была озабочена их созданием и можно указать на
реорганизацию дошко­льных и школьных учреждений, на открытие идеологических
центров, на средства массовой коммуникации и т. п. Не менее, а может быть более
важное значение имели изменения предприятий, фабрик, заводов, науч­ных
учреждений. Если на Западе — это места работы, учебы, исследова­ний, то у нас
они функционировали и как места производства нового человека. Неэффективные в
экономическом отношении, они приучали не к эквивалентному обмену, а к
жертвоприношению, к тому, что сего­дня называют “даром”. Дар и жертвоприношение
сегодня может быть

остались только в любви. Но они
именно воспитывались у нас в прошлом как общие жизненные установки. На бывших
советских предприятиях.   люди не столько работали, сколько приносили себя в
жертву обществу и получали не столько эквивалентную заработную плату, сколько
ответный дар в форме “прожиточного минимума”. То, что они выполняли
организующую жизнь функции, свидетельствует и тот факт, что там рас­пределялись
путевки в санаторий, жилье и разного рода премии. Но главное — это, конечно,
собрания, на которых обсуждались не только произ­водственные, но в основном
идеологические, политические и даже се­мейные проблемы. Сегодня они вызывают
сильную ностальгию и, кто знает, может быть воспроизведутся в какой-нибудь
форме в будущем. Таким образом, ликующие лица и горящие глаза рабочих эпохи
первых пятилеток — это не ложь, а реальный продукт синтеза христианского
подвижничества, воспитанного в еще более отдаленном прошлом, и так называемого
“коммунистического отношения к труду”, когда люди не просто работали, а строили
светлое будущее. В этой связи можно сказать, что “перестройка” началась не в
1985 году, а гораздо раньше, когда нача­лось постепенное разложение этого
сознания.

Изменение сознания нельзя
рассматривать только как продукт идео­логической деятельности диссидентов и тем
более западных спецслужб. На изменение менталитета людей существенное влияние
оказала эво­люция повседневных форм жизни. Наиболее важными ее результатами
является переселение жителей из коммунальных квартир в отдельные. Коммунальная
квартира — редкая для Запада форма общежития, при­жилась в России не только по
причине жилищного кризиса, но и пото­му, что она достаточно органично вытекала
из общинного образа жиз­ни, из общежитии и казарм, широко распространенных в
период вели­ких строек коммунизма. Именно эти дисциплинарные пространства
производили специфические коллективные тела, приученные к откры­тости,
подчиненные круговой поруке, когда каждый отвечает за всех и все за каждого,
когда иметь отдельное, скрывать интимное восприни­мается как тяжкий грех. С
распространением отдельных жилищ чело­век получает отдельное спальное место и
даже отдельную комнату. Ре­бенок переходит из сферы публичного контроля и
надзора под опеку родителей и педагогов и обретает нечто вроде описанных
Фрейдом ком­плексов. Благодаря этому фундаментально изменяется форма власти
родителей над детьми, сочетающая практики греха и покаяния с позна­нием и
манипуляцией образом жизни.

Другим важнейшим изменением
дисциплинарного пространства со­временной России является эволюция городской
жизни. Урбанизация жизни имеет у нас давнее происхождение, но наши города во
многом напоминали большие деревни. После революции городская жизнь также
строилась по деревенскому, т. е. общинному принципу: коммунальная квартира,
где, как в деревне, люди наблюдают друг за другом и сообща владеют жильем;
дворец культуры, где, как в избе-читальне, достигается идейное и душевное
единство; центральная площадь, куда, как на сель­ский сход, граждане приходят
демонстрировать единодушие с властью. Однако сегодня все понемногу исчезает.
Большие города не имеют цен­тров. Власть не демонстрирует себя на трибунах, а
переместилась на эк­раны телевизоров. Музей, университет, консерватория еще
существуют, но уже не являются монопольными законодателями Истины и Красоты.

Единый порядок распался, но город
каким-то непостижимым об­разом управляет поведением своих жителей. Правда, их
не удается при­звать к выступлению единым фронтом за власть или против власти,
но именно это обстоятельство и должно радовать, а не разочаровывать ин­теллектуалов.
Дифференциация ранее однородной массы населения на различные слои и группы
исключает возможность победы универсаль­ной идеологии. Этот пугающий
консерваторов распад единого порядка, грозящий утратой социальной идентичности,
на самом деле не должен вызывать опасений. Ведь о каком, собственно, порядке
мечтают кон­серваторы? О господстве нового мифа, о единообразии и единодушии.
На самом деле новый порядок, стихийно складывающийся в повсе­дневности, уже
опирается не на идеологическое единство, нетерпимое к чужому, а на взаимосвязь,
взаимопереплетение разнородных интере­сов, предполагающих терпимость и уважение
к другому.

Как хорошо показал в своих работах
Б. Вальденфельс, этот процесс уже давно протекает во всех крупных городах мира139.
Поэтому и происхо­дит инфляция общепринятых норм, ценностей, стандартов оценки,
ин­терпретации происходящего, которую называют кризисом модерна. Вещи и
события, поступки и переживания, аффекты и желания уже не оценива­ются единым
масштабом, а воспринимаются в конкретном контексте. Се­годня многие теоретики
говорят о кризисе рациональности, но при этом забывают о ее репрессивности, о
стремлении присвоить чужое путем “по­нимания”, которая является формой
колонизации. Современные структу­ры повседневности раскрывают новый порядок,
который уже не диктует­ся из единого центра, а осуществляется на местах. Это
предполагает изме­нение форм коммуникации, которые строятся не на основе
универсаль­ной идеологии или какого-либо считающегося привилегированным дис­курса
морали, религии или науки. Взаимодействие и порядок различного определяется
топографией или, как говорил Гуссерль, “трансценденталь­ной геологией”
культурного пространства, в котором живет человек. Именно на его устройство
должна сегодня философия обратить особое внимание.

Технология власти в современном
обществе настолько модифициро­валась, что по началу кажется исключительно
советующей и рекомендую­щей. Институты советников и консультантов, терапевтов и
психологов, специалистов по обстановке жилья, организации отдыха, разного рода
стра­ховки, учитывающие профессиональный риск и опасности на улице — все это
образует плотную сеть, исключающую свободу. Поэтому сегодня про­тест принимает
странные формы: люди время от времени начинают про­тестовать против врачей,
навязывающих дорогостоящие методы лечения, против педагогов, воспитывающих
детей, против всякого рода специали­стов по здоровому образу жизни,
навязывающих непрерывную борьбу с собой в форме диеты и тренировок. И что можно
сделать, когда, с одной стороны, все эти специалисты стремятся гарантировать
сохранение важ­нейших жизненных ценностей — здоровье, право, образование,
работу, жилье и т. п., а с другой стороны, все эти знания окончательно отнимают
возможность самостоятельных решений и выбора своей судьбы. Жизнь, которая
выглядела в наставлениях мудрецов, как опасное, но все-таки не безнадежное
предприятие, если твердо придерживаться главных рацио­нальных, моральных и
психологических принципов, теперь выступает как сложнейший процесс,
сопоставимый с конвейером гигантского завода, который обслуживают тысячи
рабочих и специалистов. Человек в одиноч­ку уже не может сегодня эффективно
организовать свою собственную жизнь и попадает под власть рекламы и разного
рода агентств, обслуживающих население. Раньше свобода достигалась на не
подлежащей сомнению и отрицанию основе. Человек почитал родителей, любил родину
и оставался верен традициям. Он считал себя частью природы и примирялся с
фактом своего рождения в том или ином качестве, а также с болезнями и неизбеж­ностью
смерти. Сегодня медицина предприняла решительное наступле­ние на болезни,
разрешает возможность эвтаназии, а также позволит пла­нировать рождаемость,
допускает выбор пола, пересадку органов и даже манипулирует генетическим
наследством. Разумеется, все эти возможно­сти выбора телесных и
интеллектуальных качеств не преодолевают заданности человеческого
существования, однако о ней уже не говорится как о судьбе. В каком-то смысле
это опыт восстания против того, что прежде считалось неизбежным, но, одновременно,
это и опыт закабаления систе­мой новых правил и предписаний.

История цивилизации — это история
ограничений и запретов. Че­ловек на протяжении всей истории боролся со своими
страстями и же­ланиями, выступал против слабостей плоти и себялюбия. Господство
над сам собой — таково первое и главное требование гуманистической философии.
Нам трудно понять древних с их ограничениями и усилия­ми, направленными на
сохранение социума. Современный человек остается социальным и культурным
существом, не прилагая для этого титанических сдерживающих усилий. Угрозы и
запреты, внешнее при­нуждение и насилие постепенно трансформировались в
самоконтроль и самодисциплину. Но и эта система морального долга и внутренней
цензуры сегодня стала стремительно разрушаться. Причиной тому яв­ляется не
некий таинственный нигилизм или падение нравов, а изме­нение порядка
повседневности. Аскетизм, самоотречение, солидарность, альтруизм, экономия и
ограничение потребления сегодня являются ус­таревшими добродетелями, так как
современный порядок строится на основе не экономии, а траты. Отсюда необходимо
скорректировать мысль Батая, согласно которой трата выступает эффективной
формой протес­та против современного порядка, основанного на обмене. На самом
деле, современное общество потребления уже не ограничивает, а управ­ляет
потребностями. Расчет и дальновидность, предусмотрительность и осторожность
перестали культивироваться на индивидуальном уровне и уже не составляют основу
человеческого этоса. Реклама, а также раз­ного рода советы и рекомендации,
касающиеся здорового образа жиз­ни, вся система жизнеобеспечения мягко и
ненавязчиво, но надежно и всесторонне опутывают человека своими сетями. Человек
не должен ограничивать себя и бороться со своими желаниями, он должен их удов­летворять.
Другое дело, что сами эти желания искусственно заданы и поэтому их исполнение
не только разрушает, а наоборот укрепляет сис­тему порядка. Поэтому, говоря о
современных формах протеста, прихо­дится признать, что сегодня отрицанию
человек подвергает самого се­бя, а не Природу, Бога, Государство или
Метафизику.

Право на протест вызвано не столько
допущением революционного изменения социального порядка, сколько необходимостью
его защиты. С одной стороны, любая конституция считает общественное устройство
незыблемым, а с другой, вынуждена допускать возможность протеста в случае
нарушения государством моральных свобод индивида. Реализа­ция права на протест
связана с разделением властей. Однако, надо при­знать, что и эта возможность
подверглась в современных обществах зна­чительному ограничению, так как
различные ветви современной власти пригнаны друг к другу значительно сильнее,
чем, например, в эпоху разделения королевской, общественной и духовной власти.
Современ­ное государство легитимируется как выражение воли народа. Вместе с
тем, оно гарантирует права личности и различных социальных мень­шинств.
Последние могут реализовать свое право только в форме про­теста. Поэтому
происходит интенсификация негативного опыта, кото­рый в современном обществе
выступает как протест против господства общего, против гомогенности, стирающей
различия и многообразие, ко­торый характеризует ситуацию постмодерна. В ее
основе лежит иной образ человеческого. Современный человек не отождествляет
себя с абстрактным субъектом права или морали, он с опасением относится к
рациональности и не идентифицирует себя с европейской или собствен­ной
национальной культурой. Это поликультурное, мультинациональное, но не
космополитическое существо. Обитая в одном из культурных гетто современного
большого города, он свободно фланирует по другим территориям и терпимо
относится к носителям иных культурных миров. Он не мыслит себя ни
сверхчеловеком, ни носителем абсолютных мо­ральных норм. Он — пионер
партикулярное™, мечтающий не о новом высоком идеале человека, а о возможности
многообразных форм жизни.

В сегодняшней России наблюдается
распад и деградация этого пространства, но в ином, чем на Западе направлении.
Распадение преж­него единого экономического, политического и культурного
простран­ства привело к развитию новых силовых полей, в качестве которых
выступает, к сожалению, не свободная общественность, а мафиозные кланы.
Происходит архаизация метрики жизни и об этом свидетельст­вуют самые
разнородные процессы. Анализ надписей на стенах, так называемых “граффити”,
говорит не о сознательном восстании подро­стков против знаков, как на Западе, а
о разделе территорий и зон влия­ния между “своими” и “чужими”. Аналогичные
процессы протекают и в мире взрослых: крах прежней командно-административной
систе­мы привел к самостоятельности, но как отдельные предприятия, так и
граждане испытывают большие затруднения с реализацией продуктов своего труда.
Заботу об этом и приняли на себя так называемые кри­минальные структуры,
активно участвующие в скупке ваучеров, в вы­бивании долгов и получении
предоплат. Естественно, что при условии нарастания подобных тенденций
приобщение России к цивилизован­ному сообществу задержится на неопределенный
срок.

.

Назад

НЕТ КОММЕНТАРИЕВ

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ