ДЕСТРУКЦИЯ И ДЕКОНСТРУКЦИЯ :: vuzlib.su

ДЕСТРУКЦИЯ И ДЕКОНСТРУКЦИЯ :: vuzlib.su

3
0

ТЕКСТЫ КНИГ ПРИНАДЛЕЖАТ ИХ АВТОРАМ И РАЗМЕЩЕНЫ ДЛЯ ОЗНАКОМЛЕНИЯ


ДЕСТРУКЦИЯ И ДЕКОНСТРУКЦИЯ

.

ДЕСТРУКЦИЯ И ДЕКОНСТРУКЦИЯ

Группа молодых людей совершила
убийство кота и засняла его на пленку. Это вызвало шок и затем всплеск
разговоров о насилии. Ясно, что имел место некий “перформанс”, так как
котоубийцы оказались вполне интеллигентными и даже душевными людьми. Участники
дис­куссий заспорили: одни говорили о жажде убийства, тлеющей в душе каждого, и
оправдывались тем, что лучше убивать котов, чем людей. Другие, напротив, считали
это “выпускание пара” чрезвычайно опас­ным и предсказывали перенос насилия от
животных на человека.

Так снова возникает та же самая
проблема согласования двух дис­курсов о силе и справедливости. На одном языке
убийство кота аван­гардистами или старушки Раскольниковым описывается в
терминах описания фактов, мотивов, причин, следствий и т. п. Например, Рас­кольников
в тюремной камере мог бы думать о том, что он совершил неосторожность и поэтому
был пойман, но не подвергал бы сомнению свою изначальное право на убийство ради
высшей цели облагодетель­ствовать все человечество. Напротив, моралист говорил
бы на совер­шенно другом языке, где действия Раскольникова расценивались бы не
с точки зрения полезности, эффективности, точности и инстру­ментальное™, а с точки
зрения высших ценностей, считающих убий­ство величайшим злом.

Возникает вопрос о том, понимал ли
бы такой “функциональный” убийца язык моралиста или нет. В лингвистическом
отношении, разу­меется, понимал бы. Даже если бы моральный обличитель был ино­странцем,
его проповедь могла быть бы переведена на общепонятный язык. Дело в другом.
Часто насильники и убийцы не принимают языка моральных осуждений и действуют в
рамках событий, положений дел и причинно-следственных связей. Парадоксально при
этом, что они не отрицают морального языка совсем. Таковы, пожалуй, только
герои де Сада, да и они при общении между собою нуждаются в моральном про­странстве,
хотя бы для того, чтобы договориться и сообщать о его раз­рушении. Палачи,
работники боен, охранники концентрационных ла­герей приходят домой и
оказываются заботливыми и мягкими людьми. Таким образом, на службе они
принимают как бы один язык, а дома — по отношению к своим родственникам, жене,
детям, знакомым — со­всем другой. Наиболее радикальный случай такого переключения
име­ет место тогда, когда он сам становится жертвой насилия и кричит о
справедливости. Только герои де Сада говорят о готовности принять чужое
насилие, но и в этом случае тональность их речи меняется, что также выражает
сохранение прежней нетранзитивности насилия, на­правленного на другого и на
себя.

Литература давно пытается справится
с этой проблемой и лучшим примером могут быть романы Достоевского. В
“Преступлении и нака­зании” герой перерождается, он испытывает глубокое
внутреннее рас­каяние, после которого он любит остальных людей также, как
самого себя и не допускает насилия даже в мысли. Как же это возможно? Как
случилось, что он признал язык морального учителя? Роман оставляет процесс
преображения в темноте, как тайну и чудо. Как оно возможно? На первый взгляд,
вопрос этот кажется нелепым. Но на самом деле может быть это и есть основа
деконструкции. Что происходит после того, как событие было сначала задумано, а
потом осуществлено? Оно осталось в памяти и о нем можно рассказывать самому себе
или другим. Но рассказывать, как уже отмечалось, по-разному: как о цепи причин
и следствий или в соотнесении с высшими ценностями. Таким обра­зом, перенос
поступков и моральных переживаний в языковую и даже в
литературно-повествовательную форму не решает вопроса. Ведь, возможно, такое
изображение убийства, которое будет не только сообщать точную информацию о
числе жертв, о ценности добычи, о наказании, положенном грабителю, но и
описывать радость, наслаждение от убий­ства. Таковы мнения многих людей о недопустимости
эстетизации на­силия и жестокости.

Итак, вроде бы искусство само по
себе не может способствовать переводу человека из позитивной сферы в моральную.
И все-таки, как сами художники, так и философы верят в очистительную,
освобождаю­щую роль искусства. На этот счет существует несколько версий. Наибо­лее
интересной из них представляется взгляд Бахтина, который сначала пытался ввести
в литературу опыт ответственности, а затем занялся по­исками дистанцирования от
человека, озабоченного ценностным пере­живанием событий, в пользу автора —
созерцающего, иронизирующе­го, юродствующего, как над позитивностью, так и
моралью, и тем са­мым примиряющего и одновременно эмансипирующего от нее самого
себя и других людей.

Любопытно, что нечто подобное
произошло и с участниками семи­нара об убийстве кота. Когда они разошлись
непримиренными и сели в электричку, там оказался мальчишка с котом. Мальчик
мирно дремал, а кот все время мяукал. И многие из тех, кто морализировал на
семина­ре, принялись ругать кота и даже призывали выбросить его из поезда,
другие — те, кто защищали котоубийство, вдруг прониклись чувством жалости и
утратили чувство прежней уверенности. Все встало на свои места. По-человечески
в конкретной ситуации все определилось иначе, чем в моральных кодексах и вместе
с тем не без морали. Отсюда и нить наших рассуждений должна следовать не
столько нагруженной мораль­ными абсолютами мысли, сколько самой жизни, в
многообразных про­странствах которой приходится руководствоваться не догмами, а
кон­кретными правилами и так оставаться добрым и справедливым. Воз­можно, тот,
кто убил кота, был и насильником и жертвой. Более того, он осуществил это
насилие как бы за других и сделал их соучастниками. Все принимают участие в
тихой смерти. Смерть кота лишь обнаружила это. Она вызвала переживание
ответственности в форме печали. Те, кто видел смерть кота в фильме, или слышал
его стоны в электричке, веро­ятно, станут чуточку внимательнее и осторожнее не
только в выраже­нии абстрактной любви к ближнему, но и к собственным конкретным
реакциям и поступкам, свершаемым в пространстве повседневности.

.

Назад

НЕТ КОММЕНТАРИЕВ

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ