§6. ПОРЯДОК И ПРАВО В СТРУКТУРАХ РОССИЙСКОЙ ПОВСЕДНЕВНОСТИ :: vuzlib.su

§6. ПОРЯДОК И ПРАВО В СТРУКТУРАХ РОССИЙСКОЙ ПОВСЕДНЕВНОСТИ :: vuzlib.su

2
0

ТЕКСТЫ КНИГ ПРИНАДЛЕЖАТ ИХ АВТОРАМ И РАЗМЕЩЕНЫ ДЛЯ ОЗНАКОМЛЕНИЯ


§6. ПОРЯДОК И ПРАВО В СТРУКТУРАХ РОССИЙСКОЙ ПОВСЕДНЕВНОСТИ

.

§6. ПОРЯДОК И ПРАВО В СТРУКТУРАХ
РОССИЙСКОЙ ПОВСЕДНЕВНОСТИ

Среди многообразных сравнений России
и Европы можно выделить следующие. 1. Россия — самобытная страна, вестернизацию
которой начал Петр1. “Прорубив окно в Европу”, он деформировал тело России. 2.
Судьба и развитие России связаны с Европой, в которую она должна войт, у кото­рой
онадолжна еще долго и старательно учиться. 3. Россия изначально была Европой и
должна ею оставаться. 4. Россия — это полу-Европа, полу-Азия, Евразия. Поэтому
вслед за поворотом к Европе она делает поворот к Азии. 5. Россия — плохая или
испорченная Европа. Перечисленные подходы от­мечают отдельные особенности и
специфику России, однако их не следует абсолютизировать. Хотя самобытность ее
не вызывает возражений, тезис об органичности все-таки вызывает сомнения, ибо
российское государство складывалась в ходе нормандских, византийских,
татаро-монгольских, европей­ских (немецких, французских и иных) влияний. Их
последствия на уровне повседневных форм жизни и социальных институтов не
изучены, но оче­видно, что восточный способ собирания дани и до сих пор
остается руково­дящей стратегией в отношениях центра и периферии.

Что вообще означает тогда слово
“реформа” применительно к преоб­разованиям в России? Строго говоря, реформа —
это возвращение старо­го, которое считается искаженным в процессе развития.
Поскольку речь идет о заимствовании Россией европейских форм жизни, постольку
более уместным представляется термин “инновация”. Если говорить о реформах как
переносе европейских институтов в тело России, то следует отдать дань уважения
не только Петру, после которого, по замечанию Милюкова, Рос­сия быстро
оправилась, но и Екатерине. Именно она последовательно и методично начала
преобразование государственности и правопорядка. Од­нако, в отличие от Петра,
знавшего матушку-Россию с ее патриархальным укладом и поэтому стремившегося
преобразовать ее насильственно-рево­люционным путем и прежде всего прямым
переносом европейского по­рядка во все сферы жизни, Екатерина, осознавшая
несовместимость Ев­ропы и России, действовала половинчато и непоследовательно,
если изме­рять ее деяния масштабами Просвещения. Это вызвано тем, что она не
хотела и не могла ломать сложившиеся формы жизни, так как видела рас­тущее
сопротивление народа и столкнулась с грозным пугачевским бун­том. Екатерина
пошла не по буржуазному пути предоставления равных прав всему населению, а по
чисто феодальному пути раздачи привилегий и реформирования
административно-управленческих институтов, способ­ствовавших монополизации
власти. Если следовать критериям Н. Элиаса, Россия только создала высокое
придворное общество с центрами монопо­лии власти, а Европа уже переходила к
стадии образования буржуазных республик и национальных государств. Те права и
свободы, которые на Западе полагались всем, в России оказались доступными лишь
дворянам. Вместо третьего сословия сформировались средневековые гильдии.

Создание общего для всех граждан
Российской империи правового порядка отодвинулось на неопределенный срок. Александр!
пытался реа­лизовать первоначальные замыслы Екатерины и разрешил куплю и прода­жу
земли всем, за исключением крепостных. Однако наполеоновские вой­ны и восстание
декабристов оставили проекты Сперанского пылиться в архивах. “Великий
реформатор” России — Александр II; освободивший страну от крепостного права,
сделал это слишком поздно и не получил благодарности: он был убит
народовольцами. Николай II, казалось, осу­ществил, с помощью Столыпина,
либеральные проекты своих предков и начал слом станового хребта патриархальной
России — общинного владе­ния землей. Однако и этим проектам не суждено было
сбыться: началась первая мировая война, а затем революция.

Этот краткий обзор хорошо известных
станиц истории России наводит на разноречивые выводы. С одной стороны, поражает
постоянство, с каким верховная власть обращалась к европейским рецептам
переустройства об­щества. Глядя на неоспоримые преимущества Запада, от него,
конечно, не­возможно удержаться. Реализация этого желания сталкивается с
сопротивлением российского коллективистского менталитета. Поскольку у нас
человек эгоистичен и анархичен, пугающим выглядит вопрос: что будет связы­вать
автономных индивидов, отдавшихся жажде наживы, если разрушатся традиционные
ценности, составляющие основу совести русского человека, которые и так не
действовали, но составляли моральную опору власти и тем самым легитимировали
ее? Русская душевность всегда уживалась и допол­нялась репрессивностью, ибо без
власти она оказывалась совершенно бес­сильной. Голод и страх—вот что двигает
нищей голодной толпой, и поэтому надежды на свободных индивидов оказались
несбыточными.

Сила и справедливость издавна
опосредуются правом, и неприятие его важной цивилизующей роли является одной из
вызывающих сожаление особенностей российского менталитета. Для него характерно
христианско-православное представление о том, что власть — это форма
осуществления силы, не способствующая справедливости. Таким образом,
справедливость, оказываясь совершенно бессильной, неспособна осуществиться в
нашем мире. Дилемму, сформулированную Ф. М. Достоевским в известной “Ле­генде о
великом инквизиторе”, и до сих пор еще не преодолели некоторые российские
интеллигенты, остающиеся в устойчивой оппозиции к власти. Для нас характерна та
же надежда, которой жили в прошлом веке: “Я нико­гда не мог поверить и теперь
не верю, чтобы нельзя было найти такую точку зрения, с которой правда-истина и
правда-справедливость явились бы рука об руку, одна другую дополняя”181.

Право это не только инструмент
утверждения господства сильного, но и ограничитель произвола. Сила, выражающая
и обосновывающая свои пре­тензии в открытом дискурсе, устанавливает формальные
общепризнанные границы, которые прежде определялись в ходе борьбы одной силы с
другой. Таким образом, право — это некоторый компромисс силы и справедливости,
благодаря которому сила становится отчасти справедливой, а справедливость
—сильной. Отсюда следует важность развития права. В русской литературе не было
работ, подобных “Духу законов” Монтескье, “Общественному договору” Руссо или
“Философии права” Гегеля, не было и имевших широкий об­щественный резонанс
споров, подобных европейским дискуссиям о естест­венном и историческом праве
или о социальной защите. Гуманитарная ин­теллигенция в России считает право
неким этическим минимумом, а полити­ки — формой принуждения. Если принять во
внимание отсутствие правопо­рядка на уровне повседневности, то неудивительно в
целом нигилистическое отношение к праву. Поскольку государство было
несправедливо по отноше­нию к человеку, постольку последний не испытывал
угрызений совести, ко­гда нарушал или, как говорят у нас, “обходил” закон. Этот
недостаток русского правосознания славянофилы превратили в достоинство, и
прежде всего К. С. Аксаков считал его залогом того, что русский народ,
пренебрегающий государством и правом, продвигается путем поиска “внутренней
правды”. Это убеждение перешло и в идеологию народников, основанную на вере в
“воз­можность непосредственного перехода к лучшему, высшему порядку, минуя
срединную стадию европейского развития, стадию буржуазного государст­ва”182.
Нет нужды писать о правовом нигилизме русских марксистов, которые, хотя и
осознали значимость политической борьбы для изменения обществен­ной жизни,
однако так и не дошли до понимания роли права и конституци­онного государства.
Приоритет революции над демократией, господство си­лы над правом — все это
привело к тому, что и сегодня провозглашенная политическая и экономическая
свобода, не закрепленная в правовой форме, превращается в произвол или
нарушается.

В чем же видится легитимность власти
в сегодняшней России? Ее источ­ник может отыскиваться как внутри, так и вне
властных отношений, а критерием ее может служить стабильное существование и
эффективное функционирование политической системы или убежденность большинства
граж­дан в соответствии ее их интересам, ценностям, традициям и т. п.
Сакральное обоснование власти в современных обществах не является достаточным,
и лишь некоторые сильно редуцированные символы (например, большая меховая шапка
президента) напоминают сегодня о божественном происхо­ждении власти (например,
о “шапке Мономаха”). Источник оправдания вла­сти лежит вне властных отношений:
в сфере, называемой гражданским об­ществом, включающей относительно независимые
от государства общест­венные нормы, ценности и институты, обеспечивающие
основные потреб­ности человека. Отсюда легитимность политического режима
определяется его общественной поддержкой. При этом возникает вопрос: какие
ценности характеризуют российское общество? Либерально-демократическая традиция
считает таковыми прежде всего свободу и невмешательство государства в частную
жизнь. Социально-демократическая традиция утверждает необходимость воздействия
власти на общество с целью создания институтов свободной об­щественности,
способной противодействовать монополизации власти.

В нашей литературе все чаще
высказывается мнение, что “либераль­но-демократическая концепция
функционирования гражданского обще­ства принципиально не согласуется с
культурно-историческими, нацио­нальными и духовными традициями России”183.
Поскольку патерналистская политика государства стала нормой, то общественное
сознание рос­сиян и сегодня отвергает либеральные и неолиберальные ценности,
под таком которых были начаты социальные реформы 1992 г.184. Между тем либеральная идеология в России имеет достаточно давние историче­ские корни.
Принципы свободы личности, законности, вера в необхо­димость социального
прогресса и реформирования общества — отстаивались А. С. Хомяковым, К.Д.
Кавелиным, Б. Н. Чичериным, П. И. Новгородцевым и др. Кавелин настаивал на
автономии морали, Чичерин — на автономии права, Новгородцев — на автономии
политики. Это обстоятель­ство представляется весьма важным, ибо может
рассматриваться как свиде­тельство коммуникативного понимания ценностей,
которые не даны Богом или Природой, а вырабатываются самими людьми. При этом
следует иметь н виду непоследовательность теоретиков либерализма и, главное, их
неде­мократичность, так как они считали, что власть должна принадлежать элите.

Переход от власти силы к власти
права остается самой насущной потребностью для России. Какие можно отметить
сдвиги правопорядка на уровне повседневности? Прежде всего — это постепенное
разделение моральных норм и законов. Как это не покажется странным, но господ-т
ство первых над последними и является одной из причин правового ни­гилизма.
Считая право инструментом власти, русский обыватель оцени­вал поступки по
моральным критериям. Отсюда непонятная для посто­ронних наблюдателей жалость к
правонарушителям, которые восприни­маются народом как пострадавшие от
неправедной власти. Нельзя ска­зать, что на основе аргументов правозащитников в
повседневном созна­нии укрепилось мнение о дисциплинирующей роли права, о
понимании его как условии свободы и возможности цивилизованного общества. Од­нако
длинные очереди в юридические консультации, судебные процес­сы о нарушении прав
потребителей и т. п. — все это свидетельства фор­мирования в России новых
дисциплинарных пространств, реализующих равенство людей перед законом и
формирующих правосознание. Это, может быть, гораздо важнее, чем разговоры о
правовом государстве, ко­торые ведет интеллигенция. Именно в этом видится залог
того, что в будущих свободных выборах наконец примут участие свободные люди,
которые не только знают о правах, но и действуют в соответствии с ними.

Ткань общественных отношений
сплетается в каждом обществе из самых разнородных нитей и поэтому вряд ли
возможно конструирование общего для всех стран правопорядка. Даже если
признать, что русский народ относительно поздно вступил на европейский путь
развития, то и в этом случае простое заимствование идей оказывается
невозможным. Дело не в количестве людей, захваченных этими идеями. Нет
одинаковых для всех способов осуществления свободы личности, правового строя,
кон­ституции, как нет капитализма, одинакового во всех странах. Современ­ная
Россия — это сложнейший общественный организм, которым нельзя управлять ни так,
как раньше, “самодержавно”, ни по европейским образ­цам. Совершенно очевидно,
что любой правопорядок осуществляется в поле неписаных правил, которые
складываются на уровне повседневной жизни. Речь идет не только о моральных
нормах, но и о знании, которое особенно в России, в силу высокого уровня
образования ее граждан, вы­ступает как важный и эффективный способ реализации
общественного порядка. Как известно, право было главной формой исполнения
власти в Европе в XVII-XVIII столетии. На эту роль сегодня претендуют разного
рода эксперты, консультанты, советники, которые дают рекомендации политикам,
предпринимателям и всем остальным гражданам. Новая форма власти, является не
репрессивной, а позитивной, ибо предлагает рацио­нальный способ действий,
способствующий улучшению жизни.

Допущение о том, что власть в России
имеет исключительно идеоло­гическую форму, является причиной устойчивых поисков
универсальной идеи, способной мобилизовать массы. Напротив, в развитых странах
власть не афиширует себя, однако в своей анонимности управляет людьми через
систему массовых коммуникаций гораздо надежнее, чем раньше. Разуме­ется,
необходим достаточно высокий уровень развития для того, чтобы население могло
следовать рекламе, советам врачей, специалистов по здо­ровому образу жизни и т.
п. Но даже учитывая сегодняшнее бедственное положение России, нельзя не видеть,
что чем сильнее власть пытается быть вездесущей и контролировать своими указами
различные сферы жизни, тем сильнее у населения впечатление ее бессилия.

Технология власти в современном
обществе настолько модифицирова­лась, что поначалу кажется исключительно
советующей и рекомендующей. Институты советников и консультантов, терапевтов и
психологов, специа­листов по обстановке жилья, организации отдыха, разного рода
страховки, учитывающие профессиональный риск и опасности на улице — все это об­разует
плотную сеть, исключающую свободу. Поэтому сегодня протест при­нимает странные
формы: люди время от времени начинают протестовать против врачей, навязывающих
дорогостоящие методы лечения, против плат­ных педагогов и воспитателей, против
всякого рода специалистов по здоро­вому образу жизни, навязывающих непрерывную
борьбу с собой в форме диеты и тренировок. И что можно сделать, когда, с одной
стороны, все эти специалисты стремятся гарантировать сохранение важнейших
жизненных ценностей — здоровье, право, образование, работу, жилье и т. п., а с
другой стороны, все эти знания окончательно отнимают возможность самостоя­тельных
решений и выбора своей судьбы. Повседневная жизнь все больше напоминает
конвейер гигантского завода, который обслуживает множество специалистов.
Человек в одиночку уже не может сегодня эффективно орга­низовать свою
собственную жизнь и попадает под власть рекламы и разного рода агентств,
обслуживающих население.

История цивилизации — это история
ограничений и запретов. Человек на протяжении всей истории боролся со своими
страстями и желаниями, выступал против слабостей плоти и себялюбия. Господство
над сам собой — таково первое и главное требование гуманистической философии.
Нам трудно понять древних с их ограничениями и усилиями, направленными на сохра­нение
социума. Угрозы и запреты, внешнее принуждение и насилие посте­пенно
трансформировались в самоконтроль и самодисциплину. Но и эта система морального
долга и внутренней цензуры сегодня стала стремитель­но разрушаться. Причиной
тому является не некий таинственный нигилизм или падение нравов, а изменение
порядка повседневности. Аскетизм, само­отречение, солидарность, альтруизм,
экономия и ограничение потребления сегодня являются устаревшими добродетелями,
так как современный поря­док строится на основе не экономии, а траты. Отсюда
необходимо скоррек­тировать мысль, согласно которой отношения, основанные на
даре и трате, выступают эффективной формой отрицания порядка, основанного на об­мене.
На самом деле, современное общество потребления уже не ограничи­вает, а
управляет потребностями. Расчет и дальновидность, предусмотри­тельность и
осторожность перестали культивироваться на индивидуальном уровне и уже не
составляют основу человеческого этоса. Реклама, а также разного рода советы и
рекомендации, касающиеся здорового образа жизни, вся система жизнеобеспечения
мягко и ненавязчиво, но надежно и всесто­ронне опутывают человека своими
сетями. Человек не должен ограничи­вать себя и бороться со своими желаниями, он
должен их удовлетворять. Другое дело, что сами эти желания искусственно заданы,
и поэтому их ис­полнение не только разрушает, а наоборот, укрепляет систему
порядка.

Любая конституция считая
общественное устройство незыблемым, вынуждена допускать возможность протеста.
Однако, надо признать, что и эта возможность подверглась в современных обществах
значительному ограничению, так как различные ветви современной власти пригнаны
друг к другу значительно сильнее, чем, например, в эпоху разделения королев­ской,
общественной и духовной власти. Современное государство легити­мируется как
выражение воли народа. Вместе с тем, оно гарантирует права личности и различных
социальных меньшинств. Последние могут реали­зовать свое право только в форме
протеста. Поэтому происходит интенси­фикация негативного опыта, который в
современном обществе выступает как форма защиты прав и свобод гражданина.

Интеллектуалы, находясь в
зависимости от власти, фактически обслу­живая ее, осознают себя противниками
власти и реализуют свой протест в форме критики идеологии. Тем самым они отдают
дань устарелым пред­ставлениям, согласно которым власть выступает как внешняя
принуж­дающая и угнетающая сила. Но в современном обществе именно интел­лектуалы
репрезентируют власть и поэтому не имеют морального права занимать
леворадикальные позиции. С этим связан поиск новых форм эмансипации. Общее
направление этих поисков характеризуется посте­пенным осознанием того, что
власть, заложниками которой выступают народ и интеллектуалы, политики и
общественность, происходит не от демонстрирующих ее субъектов, а от безличных
структур порядка повсе­дневности. Именно реорганизация и либерализация этого
порядка долж­на стать предметом заботы интеллектуалов.

Однако и сегодня русская
интеллигенция тяготеет к политизации и идеологизации форм протеста: встать на
позицию угнетенных и организо­вать акции протеста или разоблачать идеологию
власти. Обе эти позиции оказываются достаточно наивными. С одной стороны, масса
не нуждается в просвещении, ибо знает о действительности больше и глубже, чем
интел­лектуалы. С другой стороны, не являясь обманутой, она желает власти, даже
если испытывает на себе ее угнетение. Поэтому как протест, так и критика не
должны рассматриваться как универсальные способы борьбы против власти, которая
не может быть устранена одним ударом, ибо вклю­чает в себя прежде всего те
знания, которые производятся самими интел­лектуалами. Если они узурпируют право
думать и решать за других, то с неизбежностью приходят к репрессиям. Поскольку
власть не является са­модержавной, и всякий человек является угнетающим и
угнетенным од­новременно, то наивно думать, что от нее можно освободиться путем
по­литического переворота. В эпоху “Большого террора” между маленьким
чиновником и диктатором в сущности была чисто количественная разни­ца, и в
результате кадровых перемещений сама власть не менялась. Либе­рализация
общества имеет место там и тогда, где и когда происходит изме­нение не столько
субъектов, сколько структур власти, тех конкретных дис­циплинарных пространств
от школы до казармы, от дома до предприятия, где люди не только учатся, служат
или работают, но и формируются, наде­ляются идеями и нормами, желаниями и
потребностями, необходимыми для выживания в этих структурах.

О какой власти и о каком принуждении
может идти речь сегодня, и как ощущается их давление? Кажется, что они
измельчали сегодня, когда авторитетные органы не вытаскивают по ночам из
квартир абсолютно не­виновных граждан и не предают их зверским пыткам с целью
запугать остальных. Трата и протест тоже стали умеренными. Сегодня человек по­падает
в моральную блокаду за отступление от общественных норм, но это все-таки
несоизмеримо с изоляцией в тюрьмах и лагерях. Поэтому, говоря об измельчении
как власти, так и форм протеста, нельзя забывать о том, что они переместились
как бы внутрь самого человека, поведение которо­го регулируется искусственной
системой понятий, ценностей, потребно­стей и желаний. Человек вынужден
восставать против самого себя, а это неизмеримо труднее, чем указать пальцем на
внешнего врага и призвать к непримиримой борьбе с ним.

На место политических революций, в
которых сталкивались крупные социальные труппы и классы, сегодня приходят иные
формы протеста, ко­торые можно назвать партикулярными и которые осуществляются
индиви­дами, малыми группами или национальными меньшинствами. Этот про­тест
против господства общего, против гомогенности, стирающей различия и
многообразие, характеризует ситуацию постмодерна. В ее основе лежит иной образ
человеческого. Сегодня индивидуум не отождествляет себя с абстрактным субъектом
права или морали, он с опасением относится к ра­циональности и не
идентифицирует себя с высокой культурой. Это поли­культурное,
мультинацианальное, но не космополитическое существо. Обитая в одном из
культурных гетто современного большого города, он свободно фланирует по другим
территориям и терпимо относится к носителям иных культурных миров. Он мыслит
себя не сверхчеловеком, не носителем абсо­лютных моральных норм, а пионером
партикулярное и мечтает не о воз­вышенном идеале, а о возможности многообразных
форм жизни.

.

Назад

НЕТ КОММЕНТАРИЕВ

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ