От ослепления к восполнению :: vuzlib.su

От ослепления к восполнению :: vuzlib.su

5
0

ТЕКСТЫ КНИГ ПРИНАДЛЕЖАТ ИХ АВТОРАМ И РАЗМЕЩЕНЫ ДЛЯ ОЗНАКОМЛЕНИЯ


От ослепления к восполнению

.

От ослепления к восполнению

А теперь на основе этой проблемной схемы нам предстоит помыс­лить
вместе и опыт Руссо, и его теорию письма, то согласие и то раз­ногласие,
которые письменно соотносят Жан-Жака с Руссо, обра­зуя единство этого имени
собственного и одновременно расщепляя его. Обращаясь к опыту Руссо, мы
рассмотрим литературу как спо­соб вновь овладеть наличием, т. е. природой;
обращаясь к его тео­рии, мы рассмотрим обвинения в адрес письма как
свидетельства вы­рождения культуры и разрушения человеческой общности.

Если поискать в созвездии понятий те, что лучше согласуются
с этим необычным единством двух различных жестов, то слово «вос­полнение»
(supplément) окажется, видимо, самым подходящим.

Ведь в обоих случаях Руссо рассматривает письмо как опасное
средство, одновременно и помощь, и угрозу, как страшный ответ на ситуацию
бедствия. Когда доступ к природе как самодовлению (pro­ximité à
soi) запрещается или прекращается, когда речь перестает быть защитницей
наличия, тогда возникает потребность в письме. Его долг — срочно стать
добавлением (s’ajouter) к сказанному слову. Предвосхищая дальнейшее, мы уже
упоминали об одной из таких до­бавок (addition): речь — это естественное
явление или по крайней мере естественное выражение мысли, некая установленная
форма обо­значения мысли, наиболее естественная условность, а письмо — это
добавка (s’y ajoute, s’y adjoint) к речи, которая выступает как ее об­раз,
представление. И в этом смысле письмо неестественно. Непо­средственное
самоналичие мысли в речи переводится на письме в представление, в образ.
Обращение к письму оказывается не толь­ко «странным», но и опасным.
Дело идет о техническом приеме, об искусственной и достаточно изощренной
уловке, вынуждающей речь наличествовать там, где она на самом деле отсутствует.
Это насилие над естественной судьбой языка:

«Языки созданы для того, чтобы на них говорили, а
письмо — это лишь вос­полнение (supplément) речи… Речь изображает
мысль посредством условных знаков, а письмо, в свою очередь, изображает речь.
Таким образом, искусст­во письма есть лишь опосредованное изображение
мысли».

Письмо опасно потому, что в нем изображение прикидывается на­личием,
а знак — самой вещью. В этом есть некая роковая необхо­димость, вписанная в
само функционирование знака: письмо выда­ет себя за всю полноту слова, тогда
как на деле оно лишь восполняет его слабость и недостаточность. Ведь само
понятие восполнения (оно определяет здесь образ как представление) содержит в
себе два значения, сосуществование которых столь же непривычно, сколь и
необходимо. Восполнение есть то, что добавляется (s’ajoute), это из­быток,
полнота, которая обогащает другую полноту, наполняет ее наличностью (le comble
de la présence). Оно копит и накапливает на­личность. И тем самым
искусство, techne, образ, представление, ус­ловность и проч. выступают как
восполнения природы и щедро вы­полняют эту накопительскую функцию. Эта
восполнительность так или иначе определяет все те концептуальные оппозиции, в
которые Руссо вписывает понятие природы, которое должно было бы быть
са-модостаточным.

Но восполнение восполняет (supplément
supplée), т. е. добавляет­ся лишь как замена. Оно вторгается, занимая
чужое место; если оно и наполняет нечто, то это нечто — пустота. Оно способно
представ­лять или изображать нечто лишь потому, что наличие изначально от­сутствует.
Будучи подменой (suppléant), восполнение оказывается за­местителем,
подчиненным, местоблюстителем (qui tient lieu). Будучи заменой (substitut), оно
не может просто добавиться к чему-то пози­тивно наличному как выпуклый
отпечаток на поверхности: его мес­то в структуре отмечено знаком пустоты. Ничто
и нигде не может са­монаполниться: самоосуществление требует знака, передачи
полномочий. Знак всегда выступает как восполнение самой вещи.

Это второе значение восполнения связано с первым. В текстах
Рус­со они действуют сообща, и мы постоянно будем убеждаться в этом. Однако
акценты при этом меняются. Эти два значения по очереди стираются или подспудно
стушевываются друг перед другом. Одна­ко при этом они выполняют одну и ту же
роль: идет ли речь о добав­ке или подмене — в любом случае восполнение есть
нечто внешнее по отношению к той позитивности, к которой оно добавляется, оно
остается чуждым тому, что — уступая ему место — должно от него от­личаться. В
словарях (см. словарь Робера) указывается, что, в отли­чие от
complément, supplément означает «добавление извне».

Негативность зла всегда выступает для Руссо в форме
восполни-тельности. Зло находится вне природы, вне того, что по природе своей
предстает как невинное и благое. Зло врывается в природу из­вне — как подмена
того, что должно было бы быть самодостаточным и не испытывать никаких нехваток.

Итак, наличие, которое всегда есть нечто природное, т. е.
мате­ринское (у Руссо этот последний момент представлен более явно, чем у кого-либо
другого), должно было бы быть полностью самодостаточ -ным. Его сущность — иное
название наличия — можно прочитать лишь через решетку форм этого условного
наклонения. Как и при­рода, «материнская забота невосполнима»,
говорится в «Эмиле»2. Она невосполнима (ne se supplée), да и
не должна восполняться, она достаточна и самодостаточна, ничто не может занять
ее место, а все, что притязало бы на такую подмену, не могло бы сравняться с
нею, оставаясь лишь посредственным паллиативом. Все это означает, на­конец, что
природа невосполнима (ne se supplée), a то, что ее воспол­няет, не ею
порождается: оно не только ниже природы, но и в прин­ципе отлично от нее.

И однако воспитание — этот краеугольный камень руссоистской
мысли — описывается или предписывается именно как система за­мен, призванных
восстановить в наиболее естественном виде все здание природы. В первой главе
«Эмиля» речь идет о роли такой пе­дагогики. Хотя материнская забота и
невосполнима, «лучше, чтобы младенец питался молоком здоровой кормилицы, нежели
избалован­ной матери, в случае, если кровное родство могло бы принести но­вую
беду» (ibid.). Именно культура призвана восполнять недостат­ки природы,
которые, по определению, могли возникнуть лишь случайно, в результате
отклонения природы от самой себя (un écart de la nature). Культура здесь
— это привычка: она необходима, но не достаточна, поскольку замена матерей
затрагивает «не только физи­ческую сторону дела»:

«Другие женщины и даже самки животных могли бы
обеспечить его моло­ком, которого не дает ему мать, однако материнская забота
невосполнима. Женщина, которая кормит не своего, а чужого ребенка, — плохая
мать; как же она может быть хорошей кормилицей? Она могла бы стать ей, но не
сра­зу: нужно, чтобы привычка изменила естество… » (там же).

Здесь проблемы естественного права, отношений между приро­дой
и обществом, понятия отчуждения, инаковости, изменения сти­хийно согласуются с
педагогической проблемой подмены матерей и детей:

«Из этого преимущества возникает неудобство, которого
вполне достаточ­но, чтобы благоразумная женщина не решилась отдать своего
ребенка кор­милице, разделив с ней или передав ей свои материнские права, —
чтобы по­том увидеть, что ее ребенок любит другую женщину так же, или даже
больше, чем собственную мать…» (там же).

Итак, уже имея в виду тему письма, мы начинаем с замены ма­терей;
и все это потому, что, как говорит Руссо, «из этого вытекает гораздо
больше следствий, нежели обычно думают»:

«Я не стал бы так на этом настаивать, если бы не
приходил в отчаяние от бес­полезного обсуждения столь важных тем. Из этого
вытекает гораздо больше следствий, нежели обычно думают. Вы хотите заставить
каждого выполнять свой первейший долг? Так начните с матерей, и вы достигнете
удивительных изменений. Все дальнейшее проистекает из этого первичного
извращения: моральный порядок колеблется, естество угасает в человеческих
сердцах…» (с. 18).

Детство — это самое первое проявление недостаточности, кото­рая
в природе взывает к восполнению. Педагогика наиболее четко проясняет парадоксы
такой восполнительности. Как возможна при­родная, естественная слабость? Как
может природа требовать сил, ко­торых сама она не дает? Как вообще возможен
ребенок?

«У ребенка нет лишних сил — ему и своих не хватает,
чтобы справиться с тем, чего требует от него природа; а значит, нужно дать ему
возможность пользо­ваться, причем на благо, всеми теми силами, которыми он
располагает. Это первая максима. Ребенку нужно помочь, добавив
(suppléer) то, чего ему не хватает — либо ума, либо силы, если речь идет
от физических потребностях. Это вторая максима» (с. 50).

Вся организация воспитательного процесса направляется этим
не­обходимым злом, требующим «восполнить недостатки», подменить
природу. Однако прибегать к восполнениям следует как можно мень­ше и как можно
позже. «Одно из лучших правил подлинной культу­ры заключается в том, чтобы
замедлять все, насколько возможно» (с. 274). «Предоставьте природе
возможность действовать как мож­но дольше, прежде чем вы начнете вмешиваться в
ее дела и действо­вать вместо нее» (с. 102. Курсив наш).

Если бы не было детства, восполнение никогда не возникло бы
в природе. Иначе говоря, восполнение для человечества — это одно­временно и
счастливая возможность, и начало его упадка. Благо для человечества заключается
вот в чем:

«Растения взращиваются земледелием, люди — воспитанием.
Когда человек рождается высоким и сильным, его рост и сила могут стать ему
полезными лишь после того, как он научится ими пользоваться; более того, ему
даже не­выгодно быть высоким и сильным, так как из-за этого люди не замечают,
что ему нужна помощь; оставшись в одиночестве, он умер бы в нищете, не успев
даже осознать собственные потребности. Мы недовольны детством и не по­нимаем,
что род человеческий был бы обречен на погибель, если бы человек поначалу не
был ребенком» (с. 67).

А вот в чем угроза упадка:

«Давая детям способность к действию, Творец природы
позаботился о том, чтобы причинить им как можно меньше вреда, и потому
ограничил их силы. Как только дети замечают, что окружающие их люди — это
своего рода ору­дия, которыми они могут пользоваться, они начинают делать это,
чтобы угождать своим склонностям и восполнять свои недостатки. Именно так они
становятся невыносимыми, деспотичными, докучливыми, злыми, необуз­данными; и
дело тут вовсе не в естественном духе господства, но в том, что им его
прививают; ведь не нужно много времени, чтобы почувствовать, как приятно, когда
за тебя работают другие, а тебе достаточно лишь пошевелить языком, чтобы
привести в движение всю вселенную» (с. 49. Курсив наш).

Восполнение всегда предполагает это — пошевелить языком или
заставить других работать на себя. В нем сосредоточены и прогресс как
возможность упадка, и регресс в сторону зла, который вовсе не является
естественным, но связан с властью замены, позволяющей нам, отсутствуя, действовать,
передавая полномочия другим, дейст­вовать чужими руками. Действовать
посредством письма. Эта под­мена неизменно принимает знаковую форму. Знак,
образ, представ­ляющее становятся силами, «приводящими в движение всю
вселенную», — вот в чем парадокс (le scandale).

Ущерб от этого парадокса подчас оказывается непоправимым, и
тог­да вся вселенная начинает вращаться в обратную сторону (далее мы уви­дим,
что может значит для Руссо подобная катастрофа): природа тог­да оказывается
обратной заменой (supplément) искусства и общества. Именно в этот момент
зло кажется уже неизлечимым: «Раз ребенок не умеет излечиться, пусть хотя
бы умеет болеть: одно искусство заменяет другое и часто приносит лучшие
результаты — ведь это искусство самой природы (с. 31). Это как раз тот момент,
когда природу-мать уже не лю­бят так, как должны были бы ее любить — за то,
какова она есть в своей непосредственной близости («О природа! О мать моя!
Вот я, твой един­ственный страж, нет на свете такого человека, сколь угодно
ловкого и лукавого, который бы нас разъединил!» («Исповедь», кн.
XII), когда природа становится подменой другой любви и другой привязанности:

«Созерцание природы всегда влечет его сердце; этим он
заменяет другие привязанности, в которых он нуждается; правда, если бы у него
был выбор, он предпочел бы самое вещь, а не ее замену; он начинает беседовать с
расте­ниями лишь после того, как его попытки беседовать с людьми оказываются
тщетными» («Диалоги», с. 794).

То, что ботаника становится такой подменой общества, это не
просто катастрофа, но катастрофа в катастрофе, поскольку в приро­де растение —
это сама естественность, сама жизнь. Минералы от­личны от растений: это мертвая
полезная природа, угодная челове­ческой предприимчивости. Когда человек теряет
смысл и вкус к подлинным богатствам природы — растениям, — он начинает рыть­ся
в чреве своей матери, подвергая опасности свое здоровье:

«Царство минералов не содержит в себе ничего приятного
и притягательно­го; богатства земных недр словно скрыты от взглядов человека,
дабы не рас­палять его жадности. Там они как бы отложены про запас, чтобы
когда-ни­будь послужить восполнением тех подлинных богатств, которые более но-.
ступны человеку, но наскучивают его развращенному вкусу. Он развивает
промышленность и трудится в поте лица своего, чтобы спасти себя от нище­ты; он
роется в недрах земли, рискуя жизнью и здоровьем, ради воображае­мых благ —
вместо тех действительных благ, которые она сама ему предостав­ляла, пока он
умел ими пользоваться. Он избегает солнца и дня, которых боль­ше
недостоин»3.

Таким образом, человек сам выкалывает себе глаза, ослепляет
се­бя желанием рыться в недрах матери-природы. А вот страшная ка­ра за эту
ошибку, за эту, казалось бы, нехитрую подмену:

«Он погребает себя заживо — и правильно поступает, так
как не достоин больше жить при свете дня. Там каменоломни, кузницы, печи, целый
набор наковален, молотов, дым и огонь приходят на смену милым образам поле­вых
работ. Бледные лица несчастных, томящихся среди вредоносных паров в копях,
черные кузнецы, безобразные циклопы — вот зрелище, которое мир копей в недрах
земли ставит на место зелени и цветов, лазурного неба, влюб­ленных пастухов и
могучих земледельцев на ее поверхности»4.

Это — парадокс (le scandale), это катастрофа. Такого
восполнения не допускает ни природа, ни разум. Ни природа, «наша общая
мать» («Прогулки», с. 1066), ни мыслящий и даже резонерский
разум («О со­стоянии природы», с. 478). Разве не делали они все
возможное, что­бы избежать этой катастрофы, защититься от насилия, уберечь нас
от роковой ошибки? Так, насчет шахт и копей во» Втором рассужде­нии»
говорится: «…природа, можно сказать, приняла все меры пре­досторожности,
чтобы скрыть от нас эту роковую тайну» (с. 172). Не забудем, что насилие
над земными недрами и самый момент ослепления в руднике, т. е. металлургия, —
это (перво)начало общества. Ведь по Руссо (мы будем в этом неоднократно
убеждаться), земледе­лие как признак цивилизованного общества уже предполагает
начат­ки металлургии. Это ослепление порождает нечто появляющееся на свет вместе
с обществом: а именно языки, упорядоченную замену (substitution) вещей знаками,
сам порядок восполнения. Таким обра­зом, мы движемся от ослепления к
восполнению. Правда, слепой из­начально не может видеть того, что он сам
создает для восполнения этой нехватки зрения. Неспособность видеть восполнение
есть закон. И прежде всего — это слепота к самому понятию восполнения. Впро­чем,
уловить механизм его использования недостаточно, чтобы уви­деть его смысл.
Восполнение не имеет смысла и не улавливается ни­какой интуицией. Мы и не
пытаемся здесь извлечь его из этой диковинной полутьмы. Мы лишь говорим, что
там нечто скрыто.

Разум неспособен осмыслить это двойное вторжение в природу:
то, что в природе есть какая-то нехватка, и то, что тем самым нечто добавляется
к ней. Впрочем, нельзя сказать, будто разум не в силах это помыслить, поскольку
именно это бессилие и конституирует ра­зум. Разум — это принцип тождества, это
мысль о самотождествен­ности природного бытия. Разум не может даже определить
воспол­нение как свое собственное другое, как нечто иррациональное или
не-рациональное, поскольку это восполнение естественным образом подменяет
природу. Восполнение — это образ, представление при­роды. Иначе говоря, образ
не находится ни внутри природы, ни вне ее. Тем самым восполнение опасно и для
разума, для его природно­го здоровья.

«Опасное восполнение». Это слова Руссо из
«Исповеди». Он поль­зуется ими в контексте, ином лишь по видимости,
пытаясь объяснить как раз «состояние, почти непостижимое для разума»:
«Словом, меж­ду мною и самым пылким любовником было лишь одно-единствен­ное,
но весьма существенное различие, которое и делает мое состо­яние почти
непостижимым для разума» («Pléiade», I, p. 108-109).

Считая следующий за этим текст Руссо своего рода образцом,
мы даем ему лишь предварительную оценку, не предвосхищая всего то­го, что
сможет открыть в нем будущее чтение как строгая дисцип­лина. Никакой способ
чтения, видимо, не годится для этого текста, который мы хотели бы прочитать
именно как текст, а не как доку­мент. Прочитать со всей возможной полнотой и
строгостью, причем уже по ту сторону всего того, что в нем удобочитаемо и
понятно — даже более понятно, чем ранее казалось. Единственная наша цель —
обнаружить значение, без которого не могло бы обойтись то чтение, к которому мы
призываем: речь идет об «экономии» письменного текста, вращающегося
среди других текстов и непрестанно к ним отсы­лающего, текста, соотнесенного
как со стихией языка, так и с его упо­рядоченным функционированием. К примеру,
связь слова «воспол­нение» с соответствующим понятием вовсе не была
изобретением Руссо, не сумевшего вполне овладеть ее самобытным функциониро­ванием.
Однако она не была просто задана историей и языком, ис­торией языка. Говорить о
письме Руссо — значит стремиться понять то, что не улавливается категориями
пассивности и активности, ос­лепления и ответственности. Отвлечься от
письменного текста и ус­тремиться навстречу тому, что должен был бы означать
(voudrait dire) этот текст, в данном случае тем более трудно, что означаемое здесь
— само письмо. У нас очень мало шансов найти истину, обозначенную этими
текстами (истину метафизическую или истину психологиче­скую — т. е. жизнь
Жан-Жака за его творениями): ведь если заинте­ресовавшие нас тексты что-то и
означают (veulent dire), то они гово­рят нам лишь о вовлеченности, о взаимной
принадлежности жизни и письма единой ткани, единому тексту. Именно это мы и
называ­ем здесь восполнением, или, иначе, различАнием.

Вот оно — вторжение опасного восполнения в природу, расщепле­ние
им природы, внедрение его между естественной невинностью как непорочностью
(virginité) и естественной невинностью как девственно­стью (pucelage):
«Одним словом, между мною и самым пылким любов­ником есть лишь
одно-единственное, но весьма существенное разли­чие, которое и делает мое
состояние почти непостижимым для разума». Хотя следующий абзац начинается
с красной строки, именно в нем со­держится объяснение этого «единственного
различия», равно как и «состояния, почти непостижимого для
разума». Руссо продолжает:

«Я вернулся из Италии не совсем таким, каким отправился
туда, но каким в моем возрасте никто оттуда, может быть, не возвращался. Я
принес оттуда не непорочность, а девственность. Я возмужал, мой беспокойный
темпера­мент наконец пробудился, и первый порыв его, совершенно невольный, по­верг
меня в тревогу о моем здоровье, и это лучше, чем что-либо другое, ри­сует
невинность, в какой я пребывал до сих пор. Вскоре, успокоившись, я познал это
опасное восполнение — обман природы, который спасает моло­дых людей моего склада
от настоящего распутства за счет их здоровья, силы, а иногда и жизни»
(«Pléiade», I, p. 108-109).

В «Эмиле» (кн. IV) мы читаем: «Тот погиб, кто
хотя бы единож­ды познал это опасное восполнение, эту подмену». В той же
книге ставится вопрос о том, «как осуществить восполнение, обгоняя
опыт» (с. 437), о «духе», который «восполняет телесные
силы» (с. 183).

Автоэротическому опыту сопутствует тревога. Мастурбация спо­собна
успокоить («вскоре, успокоившись»), лишь порождая чувст­во вины,
обычно связанное с этой практикой: дети чувствуют вину и интериоризируют
сопровождающую ее угрозу кастрации. И пото­му наслаждение переживается как
невосполнимая потеря жизнен­ной субстанции, как незащищенность перед безумием и
смертью. На­слаждение достигается «за счет их здоровья, сил, а иногда и
жизни». Подобно этому в «Прогулках» говорится о человеке,
который «ро­ется в недрах земли, рискуя жизнью и здоровьем, он стремится
най­ти в центре ее воображаемые блага вместо тех действительных, ко­торые она
сама предоставляла ему, пока он умел ими пользоваться».

Речь здесь идет о воображаемом. Восполнение как «обман
мате­ри-природы» действует подобно письму и оказывается столь же опас­ным
для жизни, причем опасность эту порождает образ. Подобно тому, как письмо
обнажает кризис живой речи, ее деградацию в «об­разе», рисунке или
представлении, так онанизм возвещает разруше­ние жизненных сил в соблазнах
воображения:

«Этот порок, столь удобный стыдливым и робким, имеет
особую привлека­тельность для людей с живым воображением, давая им, так
сказать, возмож­ность распоряжаться всем женским полом по своему усмотрению и
застав­лять служить себе прельстившую красавицу, не имея нужды добиваться ее
согласия».

Эта опасное восполнение, которое Руссо называет также
«пагуб­ным преимуществом», есть соблазн: оно уводит желание с прямой
до­роги, заставляет его блуждать вдали от путей, проложенных самой природой,
приводит к потере себя, к падению и потому оказывает­ся чем-то ошибочным,
греховным (skandalon). Тем самым оно раз­рушает природу. Однако греховность
разума заключается в том, что подобное разрушение природы кажется ему более чем
естествен­ным. Ведь это я сам стремлюсь избавиться от силы, данной мне при­родой:
«Соблазненный этим пагубным преимуществом, я стал раз­рушать дарованный
мне природой крепкий организм, который к этому времени вполне развился».
Известно, какое большое значение придается в «Эмиле» времени,
медленному созреванию природных сил. Все педагогическое искусство строится на
терпеливом расчете, дающем природе время, необходимое для ее работы и
свершений, ува­жающем ее ритм и последовательность ее развития. Иначе говоря,
это опасное восполнение стремительно разрушает те силы, которые природа
медленно создавала и накапливала. «Опережая» естествен­ный опыт, оно
перескакивает через этапы развития и безвозвратно поглощает энергию. Подобно
знаку (мы убедимся в этом позже), оно позволяет обойтись без наличной вещи и
непрерывно длящего­ся бытия.

Это опасное восполнение порывает с природой. Всякое описа­ние
такого отдаления от природы театрализовано. В мизансценах «Исповеди»
речь об опасном восполнении заходит в те моменты, когда нужно воочию показать
отдаление или нечто такое, что не есть ни то же самое, ни другое; природа
отклоняется от самой себя одно­временно с матерью, или, скорее, с «маменькой»,
что уже заведомо означает исчезновение настоящей матери и ее весьма двусмыслен­ную
замену. Речь идет, таким образом, о дистанции между «мамень­кой» и тем, кого
она называет «маленьким»5. Как говорится в «Эми­ле», все
зло происходит из того, что «женщины перестали быть матерями; они больше
не будут матерями, они не хотят ими быть» (с. 18). Это как бы отсутствие
как бы матери. Этот опыт нужен, что­бы стушевать (réduire) это
отсутствие и одновременно сохранить его. Это тайный опыт — опыт вора, которому
приходится стать невидим­кой: ему нужно, чтобы мать была невидима и сама при
этом не мог­ла видеть. Нередко приводят следующие строки:

«Я никогда не кончил бы моего рассказа, если б стал
подробно описывать те безумства, какие заставляла меня проделывать мысль о моей
дорогой ма­меньке, когда я не был у нее на глазах. Сколько раз целовал я свою
постель, при мысли о том, что она спала на ней, занавески, всю мебель в моей
ком­нате — при мысли о том, что они принадлежали ей и ее прекрасная рука ка­салась
их, даже пол, на котором я простирался, — при мысли, что она по не­му ступала.
Иногда в ее присутствии мне случалось выкидывать нелепые проделки, которые
могли быть внушены, кажется, только самой пылкой любовью. Однажды за столом, в
тот момент, когда она положила кусок в рот, я крикнул, что на нем волос; она
выбросила кусок на тарелку; я жадно схватил его и проглотил…6 Одним словом,
между мною и самым пылким любовником есть лишь одно-единственное, но весьма
существенное различие, кото­рое и делает мое состояние почти непостижимым для
разума…» Несколько выше говорится: «Я чувствовал всю силу моей
привязанности к ней лишь тогда, когда я ее не видел» (с. 107).

.

Назад

НЕТ КОММЕНТАРИЕВ

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ