I. Место «Опыта» :: vuzlib.su

I. Место «Опыта» :: vuzlib.su

3
0

ТЕКСТЫ КНИГ ПРИНАДЛЕЖАТ ИХ АВТОРАМ И РАЗМЕЩЕНЫ ДЛЯ ОЗНАКОМЛЕНИЯ


I. Место «Опыта»

.

I. Место «Опыта»

Как обстоит дело с голосом в логике восполнения — в том, что
сле­довало бы, наверное, назвать его «графикой»?

В цепи восполнений трудно было отделить письмо от онанизма.
Их объединяет по крайней мере то, что оба они опасны. Они нару­шают запрет и
порождают чувство вины. Однако, в соответствии с «экономией»
различАния, они подтверждают само существование на­рушаемого ими запрета,
обходят опасность стороной и уберегают от растраты. Вопреки, но также и
благодаря им мы все-таки вправе ви­деть солнце и удостаиваемся света, который
удерживает нас на по­верхности земли.

Откуда оно — это чувство вины, которое сопровождает оба типа
опыта? Что за глубинная виновность в них запечатлевается и пере­дается? Чтобы
понять это, необходимо сначала описать структур­ную и
«феноменологическую» поверхность обоих видов опыта и прежде всего —
их общее пространство.

В обоих этих случаях возможность самовозбуждения (auto-affec­tion)
проявляется в чистом виде: она оставляет в мире свой след. Мирское пристанище
означающего становится неприступным. На­писанное сохраняется, и опыт
самоприкосновения (touchant-touché) заставляет признать мир как нечто
третье. Внеположность прост­ранства здесь неустранима. В общей структуре
самовозбуждения, в самообеспечении наличием или наслаждением действие
самоприкос­новения приводит к обретению другого в чуть заметном зазоре меж­ду
активным и пассивным моментом действия. А наружа, обнажен­ная поверхность тела,
означает и навсегда отмечает ту разделенность, которой насквозь пронизано самовозбуждение.

Итак, самовозбуждение есть всеобщая структура опыта. Все
живое находится во власти самовозбуждения. Лишь существо, способное к сим­волизации,
т. е. к самовозбуждению, может испытывать воздействие дру­гого существа как
такового. Самовозбуждение есть условие любого опыта. А возможность эта — или,
иначе говоря, «жизнь» — есть общая структура, сформированная историей
жизни, структура, в которой осу­ществляются сложные многоуровневые операции.
Самовозбуждение, обращенность-на-себя или существование-для-себя,
субъективность -все это обретает силу и власть над другим в той мере, в какой
самоиде­ализируется его способность к повторению. Идеализация здесь есть
процесс, в котором чувственно воспринимаемая внеположность, ко­торая возбуждает
меня или служит мне означающим, подчиняется мо­ей способности к повторению,
тому, что отныне кажется мне моей собственной стихийной силой, все более мне
подвластной.

По этой же схеме следует понимать и голос. Голос устроен
так, что всегда непосредственно слышен его обладателю. Голос порождает такое
означающее, которое, казалось бы, вообще не попадает в мир за пределами
идеального означаемого: даже получая доступ к аудио-фонической системе другого
человека, он по-прежнему прячется в чисто внутреннем самовозбуждении. Голос не
выходит во внешнее пространство, в мир, как то, что лежит вне голоса. В так
называемой «живой» речи пространственная внеположность означающего
пред­ставлялась полностью редуцированной1. Именно с точки зрения этой редукции
следует ставить как проблему крика (отвергнутого, живот­ного, безумного,
мифически нечленораздельного), так и проблему голоса в истории жизни.

Беседа — это общение между двумя абсолютными
(перво)нача-лами, которые, если можно так выразиться, взаимно самовозбужда­ются,
непосредственно, эхом вторя самовозбуждениям друг друга. Но непосредственность
здесь — это миф сознания. Голос и сознание го­лоса, т. е. просто сознание как
самоналичие, суть явления самовоз­буждения, переживаемого как подавление
различАния. Это явление, это якобы подавление различАния, это ощутимое
разрежение плот­ности означающего определяют (перво)начало так называемого на­личия.
Налично то, что не подвластно процессу различАния. Нали­чие есть то, на основе
чего можно мыслить время, отменяя прямо противоположную потребность: мыслить
наличие на основе време­ни как различАния.

Эта строго формальная структура так или иначе подразумевает­ся
во всех исследованиях устройства работы голоса (oralité) и вооб­ще —
устройств, позволяющих слышать звук (système audio-phonique), хотя поле
этих исследований обширно и неоднородно.

С того момента, как неналичие начинает ощущаться в самом го­лосе
— а это происходит с момента возникновения членораздельности и диакритичности,
— значимость письма как бы дробится. С од­ной стороны, как мы уже видели,
письмо есть усилие, связанное с символическим присвоением наличия. С другой
стороны, оно освя­щает ту невозможность обладания, которая уже привела к
распаду речи. В обоих этих смыслах письмо так или иначе уже принялось об­рабатывать
«живую» речь, обрекая ее на смерть в знаке. Однако де­ло не идет об
обреченности на смерть посредством знака как воспол­нения (signe
supplémentaire), возбуждающего уже имеющуюся возможность самоналичия.
Самовозбуждение создает это «само» (auto) путем его расчленения.
Изъятие наличия есть условие опыта, т. е. наличия.

Языковой процесс, который вводит в игру наличие наличного и
жизнь живущего, несомненно аналогичен «сексуальному» самовоз­буждению.
Но дело не только в этом. Они сливаются в нечто цело­стное, даже если эта целостность
внутри себя четко расчленена и дифференцирована. Различить их во что бы то ни
стало — вот жела­ние логоцентризма как такового. Последнее средство для
осуществ­ления этого желания — в том, чтобы растворить сексуальность в
трансцендентальной общности той структуры «самоприкоснове­ния»,
которую могли бы описать некоторые феноменологи. Как раз посредством этого
расчленения и стремятся отличить речь от пись­ма. Подобно тому, как
«печальное преимущество» сексуального са­мовозбуждения возникает,
по-видимому, гораздо раньше того, что можно было бы назвать мастурбацией (т. е.
определенной организа­ции патологических, скрытых от постороннего глаза жестов,
пре­имущественно у детей и подростков), так и угроза письма как вос­полнения
возникает гораздо раньше того, что стремятся возвысить под именем речи.

Метафизика, следовательно, заключается в устранении ненали­чия,
в определении восполнения как простой внеположности, как про­стой добавки или
отсутствия. Именно внутри структуры восполнитель-ности совершается работа по
устранению наличия. Как это ни парадоксально, добавка здесь отменяется именно
потому, что ее рас­сматривают как добавку в чистом виде. Добавка эта есть
ничто, так как добавляется она к полноте наличия, по отношению к которой она вы­ступает
как нечто внешнее. Речь добавляется к тому, что уже наличе­ствует в интуиции
(это может быть сущее, сущность, эйдос, усия и т. д.); письмо добавляется к
живой самоналичной речи; мастурбация — к так называемому нормальному
сексуальному опыту; культура — к при­роде, зло — к невинности, история — к
(перво)началу и т. д.

Понятие (перво)начала, или природы, есть, таким образом,
лишь миф о некоей добавке, о восполнительности, уничтожаемой самой этой
добавочностью. Это миф о стирании следа, т. е. о некоем пер-воразличАнии (différAnce
originaire), которое нельзя назвать ни от­сутствующим, ни наличным, ни хорошим,
ни плохим. Это первораз-личАние и есть восполнительность как структура. Слово
«структура» обозначает здесь нечто неразложимо сложное, то, в чем
можно толь­ко менять или смещать игру наличии или отсутствий; метафизика мо­жет
строить себя внутри структуры, но помыслить структуру она не способна.

Перенос стирания следа (от Платона до Руссо и Гегеля) на
пись­мо в узком смысле слова — это сдвиг, необходимость которого нам теперь
становится очевидной. Письмо — это представитель следа как такового, но не сам
след. Следа как такового не существует (суще­ствовать — значит быть, быть
сущим, налично-сущим — to on). Этот сдвиг скрывает место решения проблемы, но
уверенно указывает на него.

.

Назад

НЕТ КОММЕНТАРИЕВ

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ