Первобытное и командное общества :: vuzlib.su

Первобытное и командное общества :: vuzlib.su

32
0

ТЕКСТЫ КНИГ ПРИНАДЛЕЖАТ ИХ АВТОРАМ И РАЗМЕЩЕНЫ ДЛЯ ОЗНАКОМЛЕНИЯ


Первобытное и командное общества

.

Первобытное и командное общества

Я намерен начать рассмотрение имперских притязаний экономи­ческой
науки с изучения её места и роли в изучении тех соци­альных формаций, на
которые приходится большая часть человече­ской истории, а именно: с
первобытного и командного общества. Главная моя мысль может быть сформулирована
кратко: в этих обще­ствах предмет нашей науки, то есть экономика как таковая,
отсут­ствовал. На протяжении большей части своей истории человечество прекрасно
обходилось без всякой экономики.

Попробуем, например, обнаружить экономику в укладе жизни
племени кунг, населяющего пустыню Калахари в Южной Африке. Разумеется, мы без
труда обнаружим у них производство и принципы распределения. Внутри племени и
между соседними племенами воз­никают и отношения обмена — пусть в
незначительных масштабах. Решения по текущим делам, а также по более важным
вопросам, например о том, не пора ли сменить место охоты, принимаются на общем
сходе (Thomas, 1959; Shostak, 1981).

Но даже если мы досконально изучим обычаи охотников и соби­рателей,
их взаимодействие в обыденной жизни и разговоры вокруг костра на общих сходах,
будет ли это означать, что мы исследовали «экономику» народности
кунг? Это очень «неудобный» вопрос. Если ответить на него
отрицательно, то где же тогда её искать? Если ответить положительно, то в чём
же состоит эта экономика? Какой аспект изученных нами обычаев и занятий
позволяет отнести их к сфере «экономики», а не просто к общей ткани
общественной и поли­тической жизни племени? Чтобы разобраться в жизни племени,
желательно иметь подготовку в области этнологии, антропологии и политологии, но
сомнительно, чтобы нам пригодились знания по эко­номической теории. Труды таких
авторов, как Элизабет Маршал Томас, Маршалл Салинз и Мортон Фрид,* были бы,
наверное, необ­ходимы, что вряд ли можно сказать про учебник Пола Самуэльсона.

* Э. М. Томас, М. Салинз и М. Фрид — известные этнографы и
антропологи.

Давайте теперь несколько расширим постановку проблемы, об­ратившись
к обществам с командной экономикой, примерами кото­рых являются Древний Китай и
Римская империя. Была ли у этих империй экономика? Была ли она у их более
современных, высоко-централизованных аналогов, в частности у доперестроечной
Рос­сии? Нужна ли экономическая теория, чтобы понять механизм функ­ционирования
командных систем?

На первый взгляд этот вопрос кажется более простым, чем в
случае с первобытным обществом. Обнаружить экономику в Рим­ской империи
ненамного сложнее, чем в Америке; расчётливость, без сомнения, присуща и
жителям Древнего Китая с его развитой внутренней и внешней торговлей. Панорама
промышленных предприятий, железных дорог и фабрик в Советском Союзе ассоцииро­валась
с тем, что принято считать экономикой.

Но если приглядеться повнимательней, то и тут начинают закра­дываться
сомнения. Принципиальное различие между этими более высоко структурированными
обществами, основаны ли они на обро­ке или на плане, и первобытными племенами
заключается в том, что в первом случае значительная роль отводится
централизованному распределению труда, тогда как во втором случае оно просто
отсутствует. Таким образом, если допустить, что в централизованных обществах
имеется экономика, то она должна быть неизбежно свя­зана с ролью государства.

Однако здесь возникает больше вопросов, чем ответов. Каким
образом расширение роли государства связано с возникновением сферы экономики?
Точнее говоря, разве не является политическая власть главным элементом
централизованного распределения тру­да и разве не социальные изменения,
выражающиеся, в частности, в возвышении бюрократии, являются характерными
признаками этой новой «экономической» сферы? Эти вопросы показывают,
что одно­значно очертить границы собственно экономической сферы в ко­мандных
системах не так-то просто, во всяком случае, ничуть не легче, чем в первобытном
обществе. Кроме того, они ясно показыва­ют, с чего следует начать при выяснении
обоснованности имперских притязаний экономической науки — нужно выделить то,
что мы назы­ваем «экономикой», из всех прочих сторон общественной
жизни.

При решении этой задачи я буду исходить из той предпосылки,
что сохранение общества как стабильного целого предполагает на­личие структурно
оформленных институтов обеспечения социаль­ного порядка. Эти институты включают
в себя широкий круг фор­мальных и неформальных явлений, начиная от устоявшихся
тради­ций и повседневных привычек до официальных институтов охраны
правопорядка. Говоря об этом спектре явлений, я буду различать явления
социальные и политические. Термин «социальный» я буду использовать в
несколько нетрадиционном смысле — применитель­но ко всем способствующим
утверждению порядка влияниям, кото­рые имеют место в частной жизни. Главным из
этих явлений, не­сомненно, является прессинг социализации, оказываемый родите­лями
на своих детей, — давление, направленное на то, чтобы обу­чить их правильно
вести себя, когда они станут взрослыми. Второй термин — «политический»
— я буду употреблять в обычном смыс­ле, то есть применительно к тем институтам,
посредством которых некоторая группа людей или класс могут навязывать свою волю
другим группам или классам, входящим в общество. Точное опреде­ление этих
терминов не так важно; главная моя задача — описать защитную броню соглашений,
формирующих поведение, — отчасти неофициальных и частных, отчасти официальных и
государствен­ных, ограждающих общество от действий, представляющих угрозу его
стабильности.

Как социальные, так и политические элементы этой защитной
брони связаны главным образом с тем аспектом общественного по­рядка и
внутренней согласованности общественной системы, о котором обычно упоминают
лишь вскользь. Этот аспект — общая сте­пень законопослушности и умения
подчиняться, без которой весь арсенал прав и привилегий, определяющий любой
общественный порядок, можно было бы сохранить только силой и открытыми ре­прессиями.
Адам Смит со свойственной ему прямотой назвал этот необходимый аспект всякого
общества «субординацией». «Граждан­ское правительство — писал
он, — предполагает некоторое подчи­нение» (Смит, 1962. С. 513). Мы
неоднократно будем еще возвра­щаться к этой теме, но проблема, по-видимому, уже
ясна. Это — «неудобная» мысль о том, что экономика — всего лишь
скрытая со­циализация* или субординация.

* См.: Heilbroner, 1985. Ch. 2, 3. Я не касаюсь здесь
социобиологии, которая лишь вскользь поминается в статье Хиршлайфера и не имеет
прямого отношения к нашей теме.

Я вижу два разных контраргумента, которые мог бы выдвинуть
защитник истинной веры в ответ на этот вызов. Прежде всего меня можно было бы
обвинить в том, что я проглядел ключевой аспект проблемы общественного порядка,
который присутствует как в пер­вобытных, так и в командных обществах, а именно,
что поведение в этих обществах — будь то организация охоты, получение и исполь­зование
государством дохода или какой-нибудь другой, более от­влеченный вид
деятельности — само «заключает» в себе элемент понуждения к порядку.

Этот аспект можно определить как стратегию действий, диктуе­мую
ситуацией, как логику выбора, если говорить на языке эконо­мики. Эта логика
заставляет всех нормальных людей действовать определенным образом, если они
хотят (а так оно, вероятно, и есть) получить благодаря этим действиям максимально
возможную пользу. Одно из достижений экономической теории заключается как раз в
том, что ей удалось доказать, что для достижения такого «опти­мального»
состояния необходимо взвесить предельные издержки и выгоды всех возможных
действий и выбрать такое их подмноже­ство, для которою предельные издержки
будут равны предельной полезности. Элемент, понуждающий к дисциплине, о котором
здесь идет речь, заключается в негласном присутствии этой логики, уп­равляющей
поведением отдельных людей независимо от того, со­знают они это или нет.
Элемент субординации при этом не отменя­ется — он просто переносится в иную
плоскость и предстает теперь не как результат действия социальных сил, а как
свойство челове­ческой природы — и как таковой не заслуживает специального рас­смотрения.

Таким образом (я продолжаю говорить от имени своего
воображаемого оппонента), если выделить или идентифицировать
«экономическое» поведение в чистом виде не удается, то это еще ничего
не значит. Оно все равно существует и воплощается в каждом приня­том решении
независимо от того, как эти решения называть — со­циологическими, политическими
или экономическими. Иными сло­вами, большинство, если не все человеческие
действия можно объяс­нить в терминах единой логики, которая накладывает на них свой
универсальный отпечаток — отпечаток расчета и оптимального вы­бора, который и
есть «экономика». С этой точки зрения экономика не есть какое-то
особое множество поведений, но внутренний пове­денческий принцип. Это образ
мышления, который нетрудно обна­ружить даже там, где все на первый взгляд
подчинено лишь соци­альным и политическим факторам; он пронизывает все стороны
об­щественной жизни. Если вновь повторить слова Хиршлайфера, «эко­номическая
теория обязана своими возможностями захвата чужих территорий тому, что
используемые ею аналитические категории — ограниченность ресурсов, издержки,
предпочтения, выбор — являются по сфере своего применения подлинно
универсальными поня­тиями».

Но верно ли, что за решениями любого рода стоит логика выбо­ра?
Идея о том, что организующая сила, управляющая человече­ским поведением,
заключается в расчете на собственную выгоду, имеет веские права на нашу
симпатию. Адам Смит называл это стремлением «улучшить свое положение»
и утверждал, что подоб­ный расчет, как правило, сопровождает нас на протяжении
всей жизни, а благодаря смягчению некоторых требований теории макси­мизации
полезности современным экономистам удалось подвести под нее широкий спектр
альтруистических и социально ориентиро­ванных типов поведения.*

* См.: Смит, 1962. С. 253. По поводу «гуманизации»
теории выбора см.: Frank, 1988. Детальный разбор этого подхода дается в работе
(Evensky, 1990).

Трудность с неоклассической концепцией теории выбора заклю­чается
не в подобных интерпретациях общего социального императи­ва собственной выгоды,
не выходящих за рамки здравого смысла. Она связана скорее с теми формальными
постулатами, которые нео­классические теоретики выдвигают в качестве
аксиоматических ос­нов экономической теории. В своем современном виде теория
мак­симизации полезности утверждает, что получить оптимальный ре­зультат можно
только при условии, что рациональный выбор может быть полностью реализован — то
есть в ситуациях, правдоподобие которых по меньшей мере сомнительно, вспомним,
например, знаме­нитое, лежащее в основе неоклассической теории условие
бесконечного множества рынков, которые должны обеспечить экономическо­го агента
всеми необходимыми альтернативами.*

* См. обсуждение этой проблемы Фрэнком Хэном (Frank Hahn) в
журнале The Public Interest. Special Issue, n.. d., 1980. P. 132.

На самом деле в связи с идеей о преобладающем образе мышле­ния
как источнике общественной самодисциплины возникают две основные проблемы. В
своей «универсальной» неоклассической форме эта теория применима
только тогда, когда выполняются условия совершенной рациональности выбора. Уже
одно это говорит о непри­годности этой идеи в ситуациях реальной жизни. Но даже
если допустить, что совершенную рациональность удалось обеспечить, возникает
другая проблема: теория превращается в тавтологию и мы сталкиваемся с проблемой
всех тавтологий, а именно с отсутст­вием в ней конструктивного начала. Какое бы
поведение ни возник­ло в условиях, где правит совершенная рациональность это
поведе­ние, по определению обязано быть оптимальным. Тем самым «логи­ка
выбора» согласуется с любым таким поведением и никакому по­ведению не
противоречит. Таким образом теория выбора не позво­ляет заранее то есть еще до
того как будет сделан конкретный выбор, определить, какое поведение будет
оптимальным, а после того как решение принято с ее помощью невозможно доказать,
что никакая другая линия поведения не послужила бы делу оптимиза­ции лучше.

Справедливость теории выбора невозможно, следовательно, ни
доказать ни опровергнуть, сравнивая сделанные на ее основе пред­сказания с
наблюдаемыми результатами. Как бы мы того ни жела­ли способа установить,
обусловливается ли целостность внутрен­ней структуры общества неким имманентно
присущим ему образом мышления попросту не существует. Ценность неоклассической
тео­рии определяется совершенно иным ее свойством, которым облада­ют все
тавтологии — ее полезностью в качестве исходной установ­ки (Gestalt) или
эвристического принципа с позиций которого мож­но подходить к решению проблем
или толковать их. Иначе говоря, она неконструктивна, а представляет интерес
лишь как инструмент интерпретации. Как мы уже говорили, идея существования меха­низма
социального контроля заключенного в человеческом мышле­нии, весьма
привлекательна, поэтому эвристическая ценность тео­рии выбора, несомненно
выполняет важную функцию. Со временем мы к этому еще вернемся и поговорим о
том, в чем эта функция заключается.

А пока что вспомним, что у сторонников экономической теории
как «универсальной науки» есть в запасе еще один довод в свою защиту
и сводится он к тому, что этот универсальный аспект заклю­чается не в той или
иной логике выбора, но в фундаментальном принципе всякой социальной
организации. Этот принцип гласит, что, поскольку всякое общество должно
заботиться о своем материаль­ном обеспечении это требует более или менее
развитого разделе­ния труда и координации усилий его членов. Таким образом,
если мы задаем вопрос, где следует искать экономику в обществе, ответ будет
такой это любые социальные соглашения, которые обеспечи­вают связность системы
и должное руководство трудовыми усилия­ми его членов. Аналогично, если мы
зададим вопрос о том, что такое экономическая наука, то нам ответят, что это —
исследование или объяснение способов, посредством которых труд ставится на служ­бу
обществу.

Совершенно ясно что данный подход к проблеме определения,
что такое экономика, очень напоминает мой собственный акцент на институтах,
понуждающих к порядку в общественной жизни. Одна­ко и с этим вторым подходом
возникает определенная трудность. Она вытекает из самой постановки задачи,
которой посвящен на­стоящий раздел, а именно как отличить
«экономические» способы привнесения порядка от «социальных»
и «политических». Действи­тельно, труд в любом обществе предполагает
порядок, и некая фор­ма дисциплины (и ее молчаливая тень — покорность)
обязательно присутствует во всех экономических формациях. Поэтому утверж­дение,
что корни экономики следует искать не в психологическом базисе общества, а в
его институциональных основах, в качестве ориентира для дальнейших поисков
представляется весьма разум­ным. Неясно, правда, как найти экономическое
решение этой про­блемы, если практически все стороны жизни общества можно объяс­нить
через социальные и политические институты а для экономи­ческого объяснения
просто не остается места.

.

Назад

НЕТ КОММЕНТАРИЕВ

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ