Глава четвертая. Россия и Запад от Наполеона до Кайзера :: vuzlib.su

Глава четвертая. Россия и Запад от Наполеона до Кайзера :: vuzlib.su

17
0

ТЕКСТЫ КНИГ ПРИНАДЛЕЖАТ ИХ АВТОРАМ И РАЗМЕЩЕНЫ ДЛЯ ОЗНАКОМЛЕНИЯ


Глава четвертая. Россия и Запад от Наполеона до Кайзера

.

Глава четвертая. Россия и Запад от Наполеона до Кайзера

Целое столетие русской интеллигенции жило отрицанием и
подрывало основы существования России. Теперь должна она обратиться к
положительным началам, к абсолютным святыням, чтобы возродить Россию. Но это
предполагает перевоспитание русского характера. Мы должны будем усвоить себе
некоторые западные добродетели, оставаясь русскими.

К. Бердяев, 1918

Девятнадцатый век был особым временем во взаимоотношениях
Запада и России. Сказалась особенность эволюции Запада. С одной стороны, еще
более выросла значимость Запада как центра мира — последние
«свободные» территории даже в далекой Африке оказались захваченными
Западом. Раздел мира завершился. Только Россия, Оттоманская империя, Таиланд и
Япония избежали колониальной зависимости от Запада, С другой стороны,
воцарившийся после Великой французской революции национализм сделал
«субъектов Запада» — великие национальные государства — интровертивно
настроенными, подозрительно относящимися к соседям. Если в восемнадцатом веке
романовская династия, как и вся придворная элита, органически легко общалась с
Европой династических дворов, то в девятнадцатом веке, несмотря на
коммуникационные улучшения, национальные барьеры гораздо крепче разделили Запад
(что, в конечном счете, привело к мировой войне). Вопреки многим ожиданиям
Европа после Наполеона не превратилась в один большой дом, а стала жертвой суровой
межнациональной неприязни.

Все это в высшей степени сказалось на взаимоотношениях
России с западными соседями. Цари Александр Первый и, особенно, Николай Первый
навещали Запад, но более ценили связи с центральноевропейскими монархиями, что
в конечном счете привело к российско-западному ожесточению с кульминацией в
Крымской войне 1853-1855 годов. В новый для Европы период 1870-1914 годов,
характерный быстрым подъемом Германии, шансы на формирование органического
союза Запада уменьшились еще более. Опасаясь мощи Берлина. Петербург после 1871
года начал формировать союз с повергнутой пруссаками Францией, он готовил тем
самым небывалое: союз России с Западом против Центральной Европы.

Девятнадцатый век был веком триумфа науки и знаний о
природе. Но в этом же веке обнаружилась уязвимость системы духовных ценностей
Запада, всемогущего и алчного. Наиболее убедительную критику этой стороны
западного развития осуществляла еще не вступившая полностью в ареал
англо-французской рациональности Германия.

Родившаяся под германским небом критика западной цивилизации
исходила из констатации культурной пресыщенности, духовных колебаний, грубого
материализма, односторонней рассудочности, самовлюбленного рационализма Запада,
прошедшего, по мнению германских критиков, пик подъема и вышедшего на плато, за
которым неизбежен спуск вниз.

Именно немцы, первые жертвы вестернизации, первыми указали
(устами Гердера) на ту истину, что каждый народ обладает уникальным
коллективным духом. Более того, каждый народ имеет право на эту уникальность,
право отстаивать ее. Именно так думали все остальные — до и после немцев —
жертвы вестернизации, обращаясь к романтической идеализации истоков
особенностей, обычаев, духовных основ своего народа. Немцы сделали это
по-немецки умно, добротно и убедительно. Русские одними из первых учились этой
германской идеологии национальной самозащиты. На русскую читающую публику
глубокое впечатление произвело рассуждение Гегеля о том, что слуга, знающий
определенно свою роль и роль своего хозяина, умнее своего хозяина, знающего
лишь собственную роль. То есть жертва Запада, если она осмысленно воспринимает
свою роль и роль Запада, умнее Запада, вращающегося лишь в собственной идейной
сфере. Такие размышления и утешали и укрепляли почвеннические настроения во всех
незападных странах. Русские оказались, возможно, лучшими учениками немцев в
процессе противостояния вестернизации в области духовной самодостаточности.
Немецкое влияние, немецкая форма противостояния в этом смысле укрепили русское
самосознание в восемнадцатом и, особенно, девятнадцатом веках, укрепили барьеры
русскости перед иноземным культурным наступлением.

В этом немецком воздействии следует отметить и некоторые
черты, которые многими рассматриваются как специфически русские. Речь идет,
прежде всего, о сверхпочитании государства, чиновничьей машины, о внимании к
военному фактору. (Но, разумеется, наибольшее воздействие на русское общество
оказали германские социальные философы, среди которых фигура Маркса возвышается
столь знакомо для русских).

Первыми глубокое воздействие на русское восприятие Запада
оказали немецкие критики западного Просвещения.

Особый интерес представляют взгляды Гердера, предтечи
романтизма в германской культуре (того романтизма, который позже будет роднить
германских романтиков с русскими славянофилами). Гердер отмечал черты духовного
декаданса на Западе задолго до своего великого ученика и последователя Гете.
Прожив пять лет в Риге, Гердер создал собственное представление о России.

Во-первых. Гердер отметил «особостъ» русских, их
отличие от Запада как народа «восточного». Гердер характеризует
русских чрезвычайно лестно (хотя речь идет о времени до появления на русской
культурной сцене Державина, Жуковского, Пушкина), отмечая при этом русскую
умственную подвижность, гениальную восприимчивость, широту охвата,
талантливость, живость, отзывчивость, природное дружелюбие, твердость,
упорство, а также несомненную внутреннюю противоречивость, излишнюю
податливость внешним впечатлениям.

Во-вторых, Гердер увидел в России то необходимое дополнение
Западу, которое, как он надеялся, совместит рационализм и сердечность, энергию
и эмоциональность, твердость воли и отзывчивость души. Гердер увидел в русских
носителей высокой гуманности, чуткой совести, самоотверженного человеколюбия.
Он предупреждал русских от втягивания во внутренние дрязги Запада, призывал их
сохранить свою особенность и оригинальность.

Так на Западе возникает течение почитателей и поклонников
России. Не перечесть западных друзей России — от петровского друга Гордона до
соратников в мировых войнах двадцатого века. Это сделало историческую долю
страны счастливее, а процесс сближения с Западом более легким. Без этой руки
дружбы Россия ощущала бы себя откровенной жертвой западного натиска, с друзьями
в западном обществе она могла чувствовать себя частью западного лагеря.
Создание теоретических постулатов, которые давали Востоку, в частности России,
шанс на сближение с Западом хотя бы в будущем, явилось основой русского
западничества. Среди первых немцев, симпатизирующих России, заметен был Ф.
Баадер, столь почитавшийся императором Александром Первым. Он оказал
исключительное влияние на П. Чаадаева, сделавшего диспут с приверженцами
исконных традиций осью общественной полемики в России на протяжении полутора
веков.

Отношения Запада с Россией приобрели особые черты после
начала великой французской революции. Русское правительство постаралось
одновременно заслониться от революционных идей Запада и в то же время
поддержать западные консервативные круги. В 1791 году царица Екатерина отозвала
из Франции всех русских студентов. Император Павел в 1797 году уменьшил число
печатаемых в год книг с 572 до 240, число периодических изданий сократил с 16
до 5. В то же время Павел, принявший при коронации титул главы православной
церкви, стал также покровителем масонов и католиков. Римскому папе было
предложено политическое убежище в России, а в Петербурге был открыт
католический приход. Период страхов и «запретов» закончился с
восшествием на престол в 1801 году императора Александра. Дорога на Запад
довольно резко расширилась. Царь Александр сразу же решил открыть в России
четыре университета. Победила идея, что правители России не в достаточной
степени ощущают флюидность мира, доказанную французской революцией. Народы
можно переделывать и делать это нужно скорее. Фаворит царя М. Сперанский,
женатый на англичанке поклонник Бентама, стал готовить переход России к
западной форме правления. Встреча Александра с Наполеоном в Тильзите, союз двух
коронованных владык европейского мира усилили позиции прозападной партии.
Сперанский предложил создание конституционной монархии, в которой императора
уравновешивал Парламент. Сенат должен был превратиться в главный судебный
орган; представители губерний создавали парламент, которому поручалось
формирование исполнительной власти, ответственного правительства.

Но период либерального прожектирования закончился довольно
быстро. Западные идеи очень скоро стали ассоциироваться с западным натиском на
Россию. С выступлением Наполеона против России Сперанский был сослан в Сибирь.
Властителем дум российского общества стал блистательный писатель Карамзин,
главной идеей которого было обоснование необходимости держаться собственных
традиций и одновременной необходимости опасаться Запада, слишком часто
проявляющего себя как источник русских бед, Именно на этом этапе формируются
две главные идейные тенденции общественной жизни в России — западничество и
славянофильство. В эти годы более отчетливо оформляется отношение к Западу,
сторонники сближения с ним опираются на опыт Петра и Екатерины. Их оппоненты
начинают черпать вдохновение в своеобразии нравов, обычаев, духовной жизни
допетровской Москвы, столь блистательно предложенных общественному вниманию в
«Истории государства Российского» Карамзина.

Сокрушив Австрию при Аустерлице, а Пруссию под Иеной и
Ауэрштадтом, Наполеон фактически подчинил себе весь Запад за исключением
«владычицы морей». На несколько лет в мире сложилась двухполюсная
система: Франция владела Западной и Центральной Европой, а Англия, благодаря
своему флоту, — подходами к остальным континентам. Россия при этом выполняла
роль своеобразного балансира — третьего мирового центра, то приближаясь к
Парижу (Тильзит, 1805 г.),
то к Лондону (отказ примкнуть к континентальной блокаде британской торговли) и
создавая трехполюсный мир. Новым и удивительным было даже не сближение России с
послереволюционной Францией (с ее принципами кодекса Наполеона), а утрата
связей и влияния на Пруссию и Австрию, попавшими во французскую орбиту. Впервые
Россия граничила с консолидированным Западом, возглавляемым яркой прометеевской
личностью. Западная цивилизация соприкасалась с восточноевропейской на этот раз
без посредников.

Трехполюсная система оказалась неустойчивой, она не
выдержала испытаний в частности потому, что Наполеон не соглашался на
абсолютную самостоятельность Александра. В конечном счете, Россия была
поставлена перед выбором: стать зависимой от Франции или постараться сохранить
собственную свободу выбора. Нетерпение и самоуверенность Наполеона сокрушили
трехполюсный мир, объединив усилия России и Англии в борьбе против
наполеоновских посягательств на мировую гегемонию.

Первый случай, когда человек прометеевской культуры почти
получил ключи от русской истории, пришелся на осень 1812 года, когда Наполеон
во главе общеевропейской армии преодолел спасительное для русских бездорожье и
после ожесточенного сражения у Бородино занял Москву. Его взору предстал
русский Восток, для Запада это был первый случай такой близости к покорению
гордой наследницы Византии. Прежде главенствующим ракурсом западной экспансии
были юг и запад. Вместе с Наполеоном вся западная интеллигенция поневоле
обратила фокус своего внимания на русского колосса. В определенном смысле
«открытие России», соприкосновение с ее глубинами многих тысяч
участников «великой армии», было одним из важнейших результатов
великой французской революции и наполеоновского насильственного объединения
Европы.

Нужно отметить, что, помимо геополитики, у Наполеона
проявился специфический интерес к малоизвестной цивилизации Московии. Император
страдал от «кротовой дыры» Запада, его камерности перед громадным
миром России — Сибири. Известен его афоризм: «Только на Востоке возможны
свержения грандиозного стиля». Еще в период завоевания Египта он предложил
императору Павлу Первому вместе выступить путями Александра Македонского в
Индию. Со вторым российским императором — Александром Наполеон договорился о
союзе в Тильзите. Союз не сделал Россию управляемым доменом Запада и именно
поэтому Наполеон перешел Березину в восточном направлении. В Наполеоне западный
«прометеизм» нашел свое высшее воплощение, и поздней осенью 1812 года
этот западный титан вглядывался во мрак российской пустыни, в основы
единственного государства, против которого он выступил, но не победил. Москва,
эта, по словам Наполеона, «азиатская столица большого царства с ее
бесчисленными церквями в форме китайских пагод», оказала на прометеевского
героя Запада неизгладимое впечатление. Два мира вошли в тесное соприкосновение,
и совокупная мощь Запада в тот раз оказалась недостаточной, чтобы подчинить
Россию.

Как обобщает дворянский период российских отношений с
Западом Дж Биллингтон, «при Екатерине и Александре Россия придвинулась
ближе в Европе физически и в духовном смысле, но она так и не обзавелась долей
в политическом и институциональном развитии Запада. Русские города были
перестроены по неоклассической модели, но русская мысль оставалась не тронутой
классическими формами и дисциплиной… Неясные надежды уступили место страху,
как бы Россия не обрела национальную политическую систему» . Эти
страхи русских верхов сказались в отзыве студентов, закрытии границ и (как
кульминация) в борьбе с декабристами и их прозападническими идеалами.

Второй (после петровского) период сближения России и Запада
наступил после триумфального вступления русских войск в Париж. Нужно отметить,
что примерно за пятьдесят лет Россия трижды успешно вторгалась за свои западные
пределы. В 1761 году русские войска взяли Берлин, в 1796 году Суворов освободил
от французов Северную Италию, а в 1814 году император Александр Первый вошел в
Париж. Все основные европейские страны — Британия, Австрия, Пруссия. Испания
были союзниками России, что создавало предпосылки развития связей России и
Запада. Опыт огромной армии, воочию увидевшей Запад, новое чувство
национального самоуважения, возникшее после войны с Наполеоном, подняли русских
в их собственных глазах и в глазах Запада и укрепили их дружеские отношения.
Первые литературные гении России увидели в Западе свою интеллектуальную родину.
Эта фаза российско-западных отношений продолжалась вплоть до Крымской войны.

Начиная с 1815 года, пять европейских держав определяли
судьбы мира. Особенностью этого квинтета была не только обнаруженная общность
интересов, но и цивилизационная и модернизационная разномастность его
участников. Англия и, позже, Франция, овладев паровой машиной, вошли в мир
промышленной революции; Австрия и Пруссия шли в арьергарде технического
прогресса Запада, а Россия, при всей ее военной мощи (продемонстрированной,
скажем, во время революций 1848 года), вообще практически не участвовала в
самом главном процессе современности.

Но стратегически Петербург активно опирался на оба
германских государства, и это как бы восстанавливало баланс. Имея дружественную
западную границу Николай Первый мог вести силовую политику на Балканах, в
Закавказье, на Ближнем Востоке, но до того времени, когда стало ясно, что
парусный флот России на Черном море не может сдержать дымные пароходы англо-французов.
Парадоксом является то, что именно в тот период, когда после эпопеи ис1812-1814
годов Россия с поэзией Пушкина и прозой Гоголя вошла в глубинное русло
европейской культуры, Запад почти на столетие едва ли не потерял
интеллектуальный интерес к огромной стране на своих восточных границах. В
значительной части это объясняется тем, что в послеромантической Европе
знамением дня становится национализм с характерным самоутверждением и
скептицизмом в отношении иных этносов. Частично эта своеобразная «утеря
интереса» может быть объяснена тем, что с победой над Наполеоном пришло
признание России как великой державы. Отныне о ее колонизации не могло быть и
речи, а Запад в эти десятилетия окончательно делил Африку и Азию, Фактом
является то, что до трехмиллионного потока эмигрантов из России в
послеоктябрьскую пору Запад не столь уж много знал о золотом и серебряном веках
русской культуры. Посреднические элементы, такие как остзейские немцы, стали
выступать критиками России и ее культуры. До первой мировой войны на Запад
проникло лишь несколько шедевров русского духа — творения Толстого, Тургенева,
Достоевского, несколько опер Чайковского. Практически неоткрытым оказался
основной пласт всего созданного русскими талантами между 1814-1914 годами.
Русская живопись так и не проникла в музеи и энциклопедии Запада, русский
символизм остался за чертой европейского понимания, равно как гений Тютчева,
Лермонтова, Чехова. Русская философия осталась для Запада терра инкогнита.

Для исторического опыта связей России с Западом в XIX веке в
общем и целом характерна вражда Петербурга с лидерами Запада. В начале ХIХ века
Россия погубила Наполеона, а затем во второй после петровский период — в
течение целого столетия была соперницей лидера Запада — Британии.
«Восточный вопрос» — судьба Константинополя как бы въелся в плоть и
кровь многих англичан, затем Лондон беспокоила русская экспансия в Азии,
безопасность северных подходов к Индии. Отголоски этих опасений были ощутимы
даже после сближения, наступившего после 1907 года, вплоть до предкризисных
дней 1914 года.

Следует с сожалением отметить, что при всех необычных по
своей массовости контактах, русские так и не создали каналов постоянного
общения с Западом, эффективных способов организованного восприятия западною опыта,
позволившего бы целенаправленно следовать за институциональным развитием
Запада. Сохранился старый порядок вещей — знатные (или ученые) русские ездили
на Запад; западные гувернеры (и, иногда, ученые) наезжали в Россию.

На этом втором дворянском этапе возникает новая тенденция, у
которой оказалось большое политическое будущее. Отчетливее всех се выразил
полковник Павел Пестель, глава южного общества декабристов. В его умственном
кругозоре английская и французская политические системы отнюдь не смотрелись
идеалом будущего развития России. В своей «Русской Правде» он видит
будущее России в гомогенном государстве, управляемом однопалатным парламентом,
в аграрной реформе, в радикальном социальном переустройстве. По существу, мы
видим начало традиции, прямо ведущей к революционерам второй половины ХIХ века
и к Ленину. Пестель предвидел жесткую диктатуру и принудительные реформы, он
желал реализации особой, незападной «русской правды». В этом плане он
отстоял и от западника Сперанского, и от протославянофила Карамзина. Эта
тенденция волевого подхода, сознательного насилия (ради сокращения состояния от
мировых лидеров развития) стала стойкой российской традицией.

Прозападные царские верхи сурово расправились с
революционным декабризмом. Крушение западнических идеалов декабристов (пишет
Г.П. Федотов) «заставляет монархию Николая Первого ощупью искать
исторической почвы. Немецко-бюрократическая по своей природе, власть впервые
чеканит формулу реакционного народничества: «православие, самодержавие и народность»…
Это был первый опыт реакционного народничества… Если барин мог понять своего
раба (Тургенев, Толстой), то раб ничего не понимал в быту и в миру господ»
. Так
обозначилось взаимоотчуждение уже не только западных и почвенных слоев, но и
между властями (отшатнувшимися от революционного Запада) и массой народной.

После декабря 1825 года Россия погрузилась в суровую
николаевскую атмосферу, где номинально господствовала дисциплина и фактически
воцарилась враждебность по отношению к передовым западным новациям. Это тем
более обидно, что Россия впервые почувствовала свою силу (испытанную в войне с
Наполеоном) и, поверив в свою мощь и будущее, готова была более легко и
естественно воспринимать лучшее, порождаемое Западом. Достойно сожаления то,
что николаевское противостояние западному рационализму началось в период
выделения значительного слоя русских, жаждущих погрузиться в мир разума и
знаний.

Правительству нужна была позитивная мобилизация сил, но ради
избежания унизительного самоунижения цари избрали «наступательные»
лозунги. Напомним, что между шестнадцатым и восемнадцатым столетиями они
отстаивали «более истинный» характер российского православия. При
императоре Николае Первом завершилось молчаливое признание превосходства
Запада, но царь официально противопоставил православие, самодержавие и
народность российского строя декадентству Запада. И хотя в домашних библиотеках
еще стояли энциклопедии Дидро, внутренняя атмосфера стала более жесткой в
отношении Запада. Символом этого антизападничества стал министр образования С.
Уваров (автор знаменитого лозунга «Православие, самодержавие,
народность»), царивший в русском образовании с 1833 по 1855 год.

Именно в целях маскирования своего очевидного отставания
российские государи (например, Николай Первый) выдвигали теории входящего в
полосу упадка Запада и более здоровой (по меньшей мере, морально) России.
Русская культура действительно начала свое цветение, и это цветение было между
Пушкиным и Чеховым успешно использовано как первоклассный аргумент в пользу,
равенства России и Запада, а то и превосходства. Оригинальность и талант — в
чем никто не отказывал восточноевропейской цивилизации — подавались
доказательством равенства западного и восточного обществ по критерию
национальной эффективности. А вот это уже было преувеличение, приятное для
правящих слоев России, но несоответствующее исторической истине. Таким образом,
блестящая русская культура девятнадцатого века как бы «анестезировала»
остроту культурно-цивилизационного шока от столкновения русского общества с
более развитым Западом. Более того, у части просвещенной России появляется
очевидная агрессия в отношении Запада. Именно при Николае Первом в России
поднимается волна против идей века Просвещения. Во главе интеллектуальной
реакции становится Москва, противопоставляющая себя Петербургу. В литературе
после блестящего века Петербурга начинается культ Москвы, формируемый такими
писателями, как Загоскин. (М. Загоскин писал в 1840-е годы: «Я изучал
Москву в течение тридцати лет и могу сказать со всей убежденностью, что это не
город, не столица, но целый огромный мир, целиком русский по своему
характеру»).

Петровское восхищение Амстердамом начинает увядать.
Возникает довольно энергичная проазиатская оппозиция. После подавления
польского восстания 1830 года именно в Москве формируется целое мощное движение
в пользу развития связей с Азией. Губернатор Москвы Растопчин начал выводить
свою генеалогию не от Рюриковичей, а от Чингиз-хана. «Мы должны
овосточиться, стать больше Востоком, чем Западом», — писал В.Г. Белинский
— ведущий критик эпохи. Характерны проявления высокомерия в отношении Запада.
Ранние славянофилы жалуются, что русское движение в Центральную Европу
оказалось остановленным. Пора Россини подумать о гигантских азиатских
просторах, где ее энергия получит более гарантированные результаты. Уваров уже
в 1810 году ратовал за открытие в России Азиатской академии. На гребне волны,
последовавшей за подавлением польского восстания, Уваров встал во главе
антизападных сил. Проуваровские критики призвали публику
«овосточиться» . Такие
авторы, как Рафаил Зотов, начали восхвалять монгольских героев чингизхановской
эпохи. В пьесе 1823 года «Юность Ивана III» у русского царя
появляется монгольский воспитатель. В 1828 году публикуется антология
монгольских поговорок. В обществе культивируется аристократическое презрение к
текущему обуржуазиванию Запада, к массовой западной прессе, «низведшей
слово с трона».

В идеальном обществе Уварова господствовали не личные
совершенства и не рациональное его построение, а иерархия, управляемая теми
немногими, кому доступна истина управления. Уваров сражался с декартовским
поклонением логике. Его толстый «Журнал министерства народного
образования» был своего рода заслоном на пути более близкого знакомства с
современными западными теориями и анализа их. В результате такой политики
Запад, приблизившись физически (улучшились дороги и впереди показался дым
паровозов), несколько отступил в умозрительной сфере вследствие консервативного
влияния царя Николая Первого и его окружения.

Главный акцент был сделан, как уже говорилось, на перенос
центра внимания с французского просвещения на германскую упорядоченность и
регламентацию. Женатый на прусской принцессе, Николай Первый был близок со
своими прусскими родственниками — королями Фридрихом-Вильгельмом Третьим и
Фридрихом-Вильгельмом Четвертым. Огорченный современник заметил: «Немцы
завоевали Россию в то самое время, когда должен был завершиться процесс их
собственного завоевания русскими. Случилось то же, что произошло в Китае с
монголами, в Италии с варварами, в Греции с римлянами». Немецкий романтизм
и немецкая механическая дисциплина были противопоставлены раскрепощенной
энергии британцев и галлов.

Николая Первого по некоторым внешним признакам нередко
сравнивали с Петром Первым: военная жилка, восхищение вооружением, восхищение
военным порядком, приход к власти после внутреннего брожения и подавления
внутреннего восстания. Но Петр Первый открыл пути за Запад, в то время как
Николай Первый постарался их почти закрыть. Если Петр восхищался в жизни всем
практическим, то Николая привлекало все абстрактное. Гегеля он в Россию
допустил легко, а железные дороги — с трудом. Николая восхищали обсерватории,
но не доменные печи.

Действие рождает противодействие. Человеком, который со
страстью и талантом взялся за обоснование необходимости для России сближения с
Западом, стал Петр Чаадаев. Вместе с русской армией, преследующей Наполеона,
восемнадцатилетний Чаадаев открыл для себя Западную Европу. Будучи признан
самым светлым умом в гвардейском Семеновском полку, он вышел в отставку и,
поселившись в Швейцарии, стал обозревать философский горизонт Запада. Встречи с
такими философами, как Шеллинг, расширили его представления об окружающем
Россию мире, о смысле русской истории, о значении Запада для России. В 1836
году он опубликовал первое из восьми философских эссе, посвященных смыслу
русской истории. Так началась знаменитая дуэль славянофилов и западников, и в
этой разворачивающейся дискуссии по поводу судеб России Чаадаев выступил
блестящим апологетом западничества.

Написанные по-французски, письма Чаадаева не оставляли места
сомнениям, на чьей стороне его симпатии. Чаадаев, как никто другой до него,
поставил вопрос, что значит Запад для России, и что Россия значит для Запада.
Впервые так убедительно было указано на различие в историческом развитии,
определяющее характер будущих взаимоотношений двух регионов. Восхваляемая
местными патриотами Москва — это город мертвых, где живая жизнь остановилась в
слепом поклонении застывшим обрядам. Наличие в истории России творческого
начала было в письмах Чаадаева поставлено под сомнение, Россия виделась тюка
еще лишь фактом географии, а не мировой истории. Чаадаев придавал большое
значение отторжению России от западного христианства. Отделение восточной
церкви от западной отрезало Россию от Запада. «Мы не принадлежим ни к
Западу, ми к Востоку, и у нас нет традиций ни того, ни другого». Казалось
бы, «стоя между главными частями мира, Востоком и Западом, упираясь одним
локтем в Китай, другим в Германию, мы должны были соединить в себе оба великих
начала духовной природы: воображение и рассудок, и совмещать в нашей цивилизации
историю всего земного шара. Но не такова роль, отведенная нам Провидением…
(мы) одиноки в мире». П.Я. Чаадаев говорил самые горькие слова о малости
российского вклада, об увлечении обманчивой внешностью, о культурной бедности
российской цивилизации. Но вывод заключал не о пользе заимствований: «Нам
незачем бежать за другими; нам следует откровенно оценить себя, понять, что мы
такое, выйти из лжи и утвердиться в истине. Тогда мы пойдем вперед, и пойдем
скорее других, потому что пришли позднее их, потому что мы имеем весь их опыт и
весь труд веков, предшествовавших нам» .

А.С. Пушкин, не соглашаясь с основными оценками Чаадаева, все
же счел необходимым написать критику российского общества: «Наша
общественная жизнь — грустная вещь».

Хотя Чаадаев был одним из самых видных идеологов
западничества, им же была создана и критическая платформа, осуждавшая
примитивное западничество. Он в полной мере понимал трудности приобщения к
Западу: «Молодое поколение мечтало о реформах в стране, о системе
управления, подобных тем, какие мы находим в странах Европы… Никто не
подозревал, что эти учреждения, возникнув из совершенно чуждого нам общественного
строя, не могут иметь ничего общего с потребностями нашей страны… Каково бы
ни было действительное достоинство различных законодательств Европы, раз все
социальные формы являются там необходимыми следствиями из великого множества
предшествующих фактов, оставшихся нам чуждыми, они никоим образом не могут быть
для нас пригодными» . Это
здоровое сомнение ставит П.Я. Чаадаева на ту высоту, с которой он может смело
отметать примитивную практику плоского заимствования. Это «более глубокий
взгляд, нежели чисто просветительская уверенность, что политические или
экономические достижения развитых стран могут быть прямо пересажены на почву
обществ, отставших в своем развитии».

Критическими представлялись Чаадаеву два эпизода русской
истории — окончание Смутного времени, когда все же был положен конец внутренним
распрям и восстановлено национальное существование, и петровские реформы, так
или иначе воспринятые народом.

И все же, все наиболее жизненное зарождается не в народной
массе, а приходит со стороны Запада. Но, возможно, такое отсутствие всемирно
значимой истории лишь залог блистательного будущего страны — Чаадаева можно
было трактовать так, что неучастие в европейском (авангардно-мировом) процессе
избавило Россию и от бесчисленных ошибок, заблуждений Запада. Кто знает, может
быть ей суждено, войдя в процесс западного развития, указать верное его направление.
В текущий момент Россия не готова к такому подвигу — «замутненное
Аристотелем» православие неспособно избежать поворота к материализму.

Чаадаев, с его неистовым интересом к Западу, искал в
регионе-авангарде оптимальный путь для России. Он колебался между католицизмом
и современными ему версиями западного социализма. Только в них, вносящих в
общество дисциплину и чувство цели, он видел выход для России.

Еще один получивший в России известность противник
российской ортодоксии — Печорин, ставший католическим священником в Ирландии,
предрекал России великую судьбу только в случае реализации политики теснейшего
сближения с Западом, восприятия коренных идей Запада, включая религиозные.
Декабрист Лунин видел свет для России в идеях Сен-Симона. Он, как и Чаадаев,
принял католичество. Сен-Симон, один из идейных лидеров Запада, поучал Лунина:
«Со времен Петра Великого вы расширяете свои пределы; не потеряйтесь в
бесконечном пространстве. Рим был уничтожен собственными победами». Идея
необходимости превалирования интенсивного развития над экстенсивным стала
главенствующей в русском западничестве.

В своем восторге перед Западом его российские приверженцы
довольно быстро начали переходить всякие границы. Скажем, профессор Московского
университета Надеждин в исторических курсах 30-х годов именовал Наполеона
Цезарем нового времени, Шиллера — Вергилием, Шеллинга — Платоном, а русских —
варварами, стучащимися в стены нового Рима. И хотя равенство всегда было святым
принципом в России, любовь к Западу позволила западникам игнорировать
неравенство западного морального кодекса.

Крайность губит любую здравую идею. Антипатриотизм некоторых
западников имел достойные сожаления последствия. Уничижительная интерпретация
русской истории и места России в Европе не могла не вызвать реакцию иногда
просто фантастического характера. Князь Одоевский опубликовал в 1835 году
своеобразное футурологическое сочинение: «Год 4338», в котором изображался
мир, поделенный между Россией и Китаем. О Западе современникам этого мира
будущего было известно только то, что Англия была продана с молотка на аукционе
и покупателем стала Россия. Россией в этом будущем правит поэт, ему помогают
«министр примирения» и группа философов. Русская столица состоит из
музеев и общественных садов, освещенных электрическим светом. Китай —
совладелец мира — не столь развит и посылает в Россию своих студентов. Россия
содержит армию исключительно против необщительных американцев, распродающих
свои города на мировых рынках .

Так сложились две идейные школы, отныне и до наших дней
имеющие своих адептов. За неимением лучшею воспользуемся традиционными
терминами — западники и славянофилы, хотя термины эти, по меньшей мере, не
точны: западники могли быть критичны к Западу, славянофилы часто просто
восторгались Западом. Но существовало и четкое различие: западники считали, что
Западу принадлежит будущее, славянофилы полагали, что Западу принадлежит лишь
прошлое, а будущее — в руках выходящей в центр мирового развития России.
Современникам запомнилось, как профессор истории Московского университета
Погодин открыл сезон 1832 года описанием «грандиозного и почти безграничного
будущего», лежащего перед Россией.

Драма противостояния двух указанных идейных лагерей
развернулась во всем объеме в 40-е годы XIX века. Западники определенно
смотрели больше на Францию с ее попытками связать рационализм с католицизмом.
Как писал один из западников, «в духовном смысле мы живем во Франции.
Конечно же, не во Франции Луи-Филиппа и Гизо, но во Франции Сен-Симона, Кабэ,
Фурье, Луи Блана и, особенно, Жорж Санд. Отсюда идет к нам вера в человечество,
отсюда приходит к нам вера, что «золотой век» не позади, а впереди
нас» .
Будущий лидер западников А. Герцен говорил, что относится к работам Сен-Симона,
«как к Корану». Роль ментора для русских в середине ХIХ века занимает
Огюст Конт.

У славянофилов были другие заграничные боги, они жили в
основном в Германии. Речь идет о Шеллинге, Шлегеле, а затем Гегеле и Фейербахе.
На русскую мысль, осваивающую Запад, более всех повлиял Фридрих-Георг Гегель. В
определенном смысле этот гений германской философии «испортил»
русских. Вольно или невольно он привил читающим и думающим русским веру в
существование «единственно верной» парадигмы мышления, в единое
мирообъяснение. Он как бы поощрил русских мыслящих людей искать единую верную
глобальную программу перемен, а не думать о конкретных реформах. Он как бы
призывал к действиям во исполнение исторической необходимости, а не под
воздействием моральных или иных стимулов.

Спор между славянофилами и западниками был при этом лишь
спором внутри образованного слоя, спором по западному образованной
интеллигенции, про которую Г. Федотов столетие спустя говорил, как о людях
чужой культуры в собственной стране.

Нетрудно заметить, что формирование вышеуказанных течений
было связано, прежде всего, со значительно лучшим, чем прежде знанием Запада.
Уже во второй четверти XIX века образованный русский знал о «земле
прогресса» не понаслышке. В Мюнхене периода Шеллинга жили Тютчев и
Киреевский, рядом перемещался по германским городам в свои последние годы
Жуковский. В Берлине изучали Гегеля Станкевич и Бакунин. Боткин и Глинка
путешествовали по Испании. Герцен остановился в Париже, а его славянофильский
антипод Хомяков — в Англии. Славянофилы не испытывали «презрения» к
Западу (вульгарной особенности русских изоляционистов XX века). Славянофилы и
почвенники изучали Запад, его культуру и установления. Хомяков, писавший
по-французски и по-английски, отличался весьма характерной для славянофилов
симпатией к Англии, чью историю и литературу он знал превосходно. Самарин писал
по-французски и по-немецки. Он называл Монталамбера и Токвиля «западными
славянофилами». (Поздний славянофил Победоносцев знал семь языков, и его
знакомство с Западом может впечатлить кого угодно).

Не все помнят, что журнал славянофилов назывался
«Европеец», что в их взглядах не было параноидального страха или
непочтения к Западу. Их негативные эмоции вызывала не западная культура как
таковая, а рационально-позитивистская традиция, зародившаяся в восемнадцатом
веке и ставшая, по их мнению, предпосылкой революционных тенденций, способных
стать разрушительными. Славянофилы полагали, что смогут помочь Западу в борьбе
с бездуховным рационализмом как с заблуждением в великом западном подъеме духа.
Славянофилы во многом исходили из западной же самокритики романтиков, базовые
ценности которых отнюдь не отрицали традицию, коллективизм, превосходство
духовных аспектов жизни над материальными.

Славянофилы исходили из того, что сильные семейные связи в
славянстве, общественные установления, базирующиеся на спонтанной солидарности,
непредвзятость, богатый фольклор и душевная открытость обеспечат России победу,
заглушат расцветший на Западе формализм, жестокий милитаризм и ослабление
духовного начала. Примитивно подавать славянофилов просто доморощенными
ультрапатриотами, погрязшими в самоутверждении. У них были основания верить в
свой народ. Перед их глазами прошла жизнь Пушкина и Лермонтова, творческий
подвиг которых укреплял веру в русскую звезду. При этом универсальный русский
гений Пушкина не был ни западником, ни ультрапатриотом. Широтой своей души,
ясностью мысли и золотым чувством меры он давал основание для веры в то, что
молодая еще русская нация многое совершит в области возвышенного, не замыкаясь
в «низменной» сфере материальной обыденности. И как было не поверить
в Россию, если в одном и том же году появились «Иван Сусанин» Глинки,
«Последние дни Помпеи» Брюллова и «Ревизор» Гоголя.

И славянофилы, и западники признавали отличие России от
Запада, но для славянофилов Запад не был высшим достижением мировой истории, а
для западников именно был. Проблему же, полагаем, следовало поставить в иную
плоскость. Она состояла не в том, был или не был Запад идеалом, а в том, как,
насколько, в каком направлении он воздействовал на Россию. Простое признание
России ветвью Запада западниками было так же неверно, как и непризнание
славянофилами достижений Запада, что делало их фатально слабыми в спорах с
западниками. Западники могли назвать имена, изобретения, указать на книги.
Славянофилы выдвигали аргумент о превосходящих качествах российской
специфичности — религиозной духовности, народности и соборности, но не готовы
были указать на плоды этих качеств. Для западников Россия была «лишь на
круг ниже Европы в движении по той же эволюционной лестнице».
Славянофилы соглашались с тем, что «Россия является тем, чем Европа раньше
была» .

В определенном смысле прав был С.М. Соловьев, говоривший:
«Мы — европейцы и ничто европейское не может быть чуждым для нас» . Но
правы были и славянофилы, утверждавшие, что Запад не похож на Россию. С.М.
Соловьев, споря с ними в конце 50-х годов, назвал славянофилов
«историческими буддистами». Сам же он в своей многотомной истории
России вольно или невольно показал лидирующую роль Запада, его важность для
российского развития, показал, что Иван Грозный, Борис Годунов, Петр Первый и
Екатерина Вторая именно реагировали на Запад.

Отсутствие в России отчетливого и просветленного восприятия
места страны в «атакуемом» Западом мире не позволило ей дать философов
русского бытия ранга Гердера и Фихте. В России инициативу перехватили сугубые
революционеры с их «все или ничего». К великому сожалению (что для
истории безразлично), начиная с первых десятилетий девятнадцатого века, в
российском обществе обозначилась полярность позиций. С одной стороны, склонного
к репрессиям правительства, насаждающего западные порядки рукой принуждения, и,
с другой стороны, позиций лучшего слоя — интеллигенции, устремленной к западным
идеалам, среди которых была политическая свобода. Трагизм ситуации заключался в
том, что лучшие умы волею обстоятельств оказывались скорее не в заскорузлых
чиновничьих структурах, а в героическом братстве революционеров. Это превращало
некогда мощный петровский механизм в вестернизированное подобие осажденной
крепости, лишенной столь необходимой общественной поддержки и симпатии.
Страдающей стороной стала сознательная, планомерная стратегия сближения с
Западом в материальной сфере, сознательное культивирование лучших западных
ценностей среди гигантской массы евразийского населения. Сниженный до уровня
пристрастий и симпатий, главный спор общества разгорелся между явными
сторонниками Запада и сентиментальными радетелями старины, старых обрядов,
ценностей, исконной правды допетровской Руси. Западники верили в конечную
способность России «нагнать» в своем развитии Запад. Славянофилы
искали достоинства национальных корней.

На блестящей петербургской поверхности в период 1815-1855
годов официальная Россия жила в состоянии иллюзий относительно своей принадлежности
к Западу, пребывания его частью, причем частью самой могущественной в военном
отношении. Для полного приобщения к Западу императору Николаю Первому не
хватало, по его словам, всего лишь нескольких честных губернаторов.

Иллюзия имела частично плодотворные последствия. Именно в
этот период национального самоуважения сложилось то, что обеспечило всемирное
уважение России: почти все литературные гении России сформировались в эти годы.
В то же время Станкевич, Грановский и Соловьев создали русскую историографию,
Пирогов — медицину, Лобачевский — геометрию и т.д. Россия Пушкина не испытывала
комплекса неполноценности, Россия Гоголя судила о мировых проблемах и без опоры
на западные авторитеты.

Россия при царе Николае находилась в дружественных отношениях
с Пруссией и Австрией, но, имея свои планы на Ближнем Востоке, антагонизировала
европейский Запад, Англию и Францию. Началось первое «глухое
противостояние», первая протохолодная война, когда Запад клеймил
внутренние русские порядки, осуждал раздел Польши и вообще опасался
«длинной тени» огромной России на Запад. Особенно рельефно это
противостояние с Западом проявлялось после польского восстания 1830 года,
европейских революций 1848 года, обострения восточного вопроса в 1844 и 1853
годах. Русские современники освобождения Запада от наполеоновского единовластия
видели в политике западных держав неблагодарность по отношению к русским
освободителям. Пушкин нашел отзвук в русских сердцах, отвечая западным
клеветникам России.

«И ненавидите вы нас…

За что ж? ответствуйте: за то ли,

Что на развалинах пылающей Москвы

Мы не признали наглой воли

Того, под кем дрожали вы?

За то ль, что в бездну повалили

Мы тяготеющий над царствами кумир

И нашей кровью искупили

Европы вольность, честь и мир?.. «

Пушкинское «Иль мало нас?» еще повторится
многократно в русской истории.

Когда Пушкин спрашивал, «еще ли рос больной,
расслабленный колосс?», он касался болевой точки страны, чье сознание
старалось примирять победу над Наполеоном с очевидным историческим отставанием.
Как полагает Г.П. Федотов, «благодаря петровской традиции и отсутствию
революционных классов, для русской монархии было вполне возможным сохранить в
своих руках организацию культуры. Впав в неизлечимую болезнь мракобесия,
монархия не только подрывала технические силы России, губя мощь ее армий, но и
создала мучительный разрыв с тем классом, для которого культура — нравственный
закон и материальное условие жизни. Красные чернила николаевской цензуры, по
определению Некрасова, были кровью писателя. Этой крови интеллигенция не имела
права простить» .

Пробуждение от иллюзии было болезненным. Выступив в своем
самомнении против почти всего Запада, император Николай Первый в ходе крымской
войны достаточно скоро увидел пределы своей великой иллюзии. Парусный флот
России не мог сопротивляться вхождению в Черное море англо-французских
пароходов. Запад создал у Севастополя свою железную дорогу и по канонам своей
науки переиграл восточного колосса. Истинное соотношение сил определилось самым
неприглядным для России образом. Поражение в Крымской войне показало степень
отсталости России. Национальное унижение было полным.

Высший патриотизм поддерживал тысячелетнюю Россию — от
правящих кабинетов до избы мужика, он и спасал ее на протяжении целых столетий
от капитуляции перед «материалистическим» Западом. Но горечь
демонстративно нанесенного поражения, нищета находившейся в оковах крепостного
права деревни, вопиющая слабость промышленности, отставание науки вызвали
смятение столкнувшихся с реальностью умов, потрясли Россию, подточили цемент ее
самоуважения.

До падения Севастополя в 1855 году русский патриот еще мог
утешаться картинками 1812 года и внушительным местом России на мировой
политической карте. Поражение в Крымской войне принесло в Россию осознание
того, что Россия, анестезируя себя историей и географией, возможно, уходит от
главного русла мировой истории. Поражение почвенников и доказательство правоты
западников не могли быть более убедительными. Старым дорогам не стало веры, и
Россия, побежденная Западом, начала искать пути ускорения своей модернизации.
Правление императора Александра Второго началось с признания факта гибельности
для России как самомнения, так и изоляции. Откладывать с реформами
самоуправления городов, военной и судебной системы было уже нельзя, а любые
формы преобразований в то время означали движение в направлении той или иной
степени имитации порядков и учреждений, сформированных Западом. Опираясь на
главное мобилизующее свойство русских — их патриотизм, император Александр
Второй начал реформы, должные действительно привести огромную Россию в западный
мир.

Надежды на органическое «вхождение в Запад»
появились у России в 1861 году с освобождением крестьян. Шансы на такое вхождение
выросли с созданием основ гражданского общества — суд присяжных, военная
реформа, ограничение дворянских привилегий, распространение образования.
Освобождение крепостных и ставшее главным символом новой эпохи строительство
дорог (потребовавшее обращения к европейскому капиталу) поставили вопрос об
отношении России к Западу в совершенно новую плоскость. Впервые на путь
сближения с Западом встала не узкая верхняя прослойка аристократии и
дворянства, а гораздо более широкий слой обращенных к индустриализации купцов,
мещан, возникающей технической интеллигенции. Началась удивительная гонка со
временем, продолжавшаяся до 1914 года, до того великого испытания, которым для
России стала первая мировая война. Вдоль колоссальных по протяженности железных
дорог быстро росли города, в стране менялись законы, укреплялись новые
установления. Интенсивная духовная жизнь создала важнейшую предпосылку
прогресса — живое и чуткое общественное мнение. Начался великий исход
крестьянского сословия в города — процесс, который неумолимо продолжается и по
сию пору. Феодальная Россия как бы отбросила самомнение и вошла в
«материалистический век», полная уверенности в сохранении и своей
самобытности, и в своем присоединении к западному авангарду мирового развития.

Пароходы, прибывшие впервые в Петербург в 30-е годы, во
второй половине века связали Россию (через Одессу, Ригу, Петербург и
Владивосток) с внешним миром прочнее, чем когда-либо. Россия создала свой флот
броненосцев, уступающих только нескольким западным флотам, собственную
артиллерию, осуществила военную реформу, привлекла разночинца к государственной
службе. Как и у всякого крупного общественного явления, у этой мобилизации,
ориентированной на модернизацию страны, были две стороны. Первая требовала
грандиозной работы на ниве образования, массового просвещения, индустриального
развития, формирования гражданского общества, открытости идеям, торговым
потокам, мировому общению. Вторая сторона общественного подъема исходила из
интенсивных поисков оптимальной стратегии достижения этой цели. В этом проявил
себя подход, во многом типично русский: найти одним махом выход из всех
затруднений, разыскать национальную палочку-выручалочку то в виде особенностей
национальной самоорганизации (крестьянская община), то в виде «самого
передового» учения, овладев которым можно будет распоряжаться историей. На
роль последнего в революционных кружках России претендовали анархизм, бланкизм,
все формы утопического и научного социализма вплоть до марксизма (напомним, что
первым переводом «Капитала» Маркса был русский перевод,
осуществленный в 1872 году), то в виде попыток террором запугать верхи, веруя,
что хуже не будет.

Период 1855-1914 годов оказался одним из наиболее цельных
периодов истории взаимоотношений России с Западом. От противостояния Западу,
Россия пришла к союзу с ним, приглашая западных специалистов, перенаправив
центр экспансии с чувствительного для Запада Ближнего Востока на Среднюю Азию и
на Дальний Восток. В первые десятилетия (60-70-е годы) реформированию
подверглось общество и его институты; между 1890-1914 годами Россия обрела
самые высокие в мире темпы в индустриальном развитии.

И в ходе этого лихорадочного строительства, этого полувека
перемен стало еще более отчетливо ясно, что в России почти сепаратно друг от
друга существует два слоя. Первый — узкий, верхний, правящий — воспринимал себя
как часть Запада. Сотни тысяч русских из этого слоя ежегодно посетили
сопредельные европейские страны, непосредственно и ежедневно вступая в прямой
контакт с реальностью, влиянием и идеями Запада. Основная часть образованной
России знала и любила Запад. Как писал М. Погодин в 1860 г., «невозможно
жить в Европе, не следя за нововведениями в физике, химии, финансах,
администрации, идеями развития общества» . Именно
это стремление к сближению превалировало в отношении России к Западу в период
между Крымской войной и 1914 годом. Но разные круги русского общества
сближались с Западом с различной скоростью. У второго слоя русского народа — у
огромной массы русского населения, прежде всего крестьянства, да и горожан,
сближение почти не ощущалось. Два слоя становились почти двумя различными
народами. Это обстоятельство в огромной мере сказалось в критическом 1917 году,
когда одетые в шинели крестьяне решили судьбу отношений России с Западом
по-своему.

Русские западники были особыми западниками. Они признавали
роль Запада, но не видели в нем просто пример, схему будущего, верный проект
грядущего бытия России. Безусловный лидер западников Л.И. Герцен писал
французскому историку Ж. Мишле: «Прошлое Западной Европы служит уроком и
только; мы не рассматриваем себя в качестве исполнителей вашего исторического
завещания. Ваши сомнения мы приемлем, но ваша вера не воодушевляет нас. Для нас
вы слишком религиозны. Мы разделяем вашу ненависть, но не понимаем вашего
преклонения перед тем, что вам завещали ваши предки; мы слишком угнетены, чтобы
удовлетвориться полусвободой. Вас сдерживает осторожность, скрупулезность; у
нас нет ни осторожности, ни скрупулезности; все, в чем мы нуждаемся в настоящее
время, так это сила» Самососредоточенность и самоуважение делали русское
западничество не примитивными имитаторами, а глубокими критиками, как
российского бытия, так и западной модели, при всех ее достоинствах и
добродетелях. При этом даже умеренные западники, как, скажем, Герцен,
склонялись к силовым решениям внутренних русских проблем.

Вопрос о принадлежности России был поставлен и на Западе. В 1868 г. французский сенатор
А. Мартэн в книге «Россия и Европа» утверждал, что Россия не является
частью Европы, что ее место — в Азии. Внешняя схожесть русских с европейцами
обманчива, в реальности они не имеют с Европой ничего общего. В отличие от
европейцев они суеверны, непроницаемы для просвещения, раболепны. Их
христианство не затрагивает внутренних основ, от них нечего ждать духовного
роста. Русские — не славяне, не индоевропейцы, они принадлежат
тюркско-алтайскому племени. Справиться с русской проблемой Европа может, лишь
изгнав их за Урал. Эту задачу от имени Запада должна выполнить восстановленная
Польша.

В свете подобных перспектив, в свете возможной антагонизации
Запада Россия, желая выйти на лучший западный уровень, должна была спешить в
своей модернизации. Новому повороту России способствовало то, что центр
общественной жизни в 50-х годах снова возвращается из Москвы в Петербург.
Восстанавливается положение, которое занимал Петербург при императрице
Екатерине Второй. В середине века половина русских журналов издавалась в
Петербурге. Возрастает значение близких Западу Риги и Тарту. Даже
антизападнические, славянофильские журналы («Русский вестник» Каткова
и «День» Аксакова) издавались теперь в Петербурге.

Трудно переоценить значение нового феномена русской жизни —
железных дорог. Они сделали контакты России с Западом впервые практически
несложными. Разумеется, Россия проявила осторожность, она ввела у себя
расширенную колею, чтобы любому захватчику с Запада пришлось приложить усилия,
прежде чем двинуть свои составы в глубь России. Но фактом стало то, что для
путешествия в Берлин и Париж требовалось уже не несколько недель мытарств по
русскому бездорожью, а два-три дня пути.

Железные дороги породили новые надежды. К. Кибальчич, ученый
и революционер, грезил о будущем: «Если мы покроем Россию сетью дорог
такой густоты, как в Англии, мы вступим в век процветания, в век неслыханного
прогресса бесчисленных фабрик. Цивилизация сделает быстрые успехи и мы — правда
не сразу — возобладаем над богатыми и передовыми нациями Западной Европы».
Родилась еще одна утопия, в которую поверили тысячи русских. (А мечтавший о
чудесной железной дороге молодой человек, горя от социального нетерпения,
вступил в террористическую организацию, увидевшую будущее России в убийстве
монарха).

Российское правительство, занятое расширением
железнодорожной сети, вращалось все в том же порочном круге. Расширение
контактов с Западом посредством революционного нетерпения, недовольство
косностью власти, не желающей, по мнению революционеров, жертвовать своими
привилегиями ради процветания отечества. Но революционеры отказывались видеть
источник российской косности и в толще народной массы, жившей в ином
цивилизационном поле. Рост революционности требовал от властей либо сдачи
позиций, разрушения государственности, либо политического зажима. Выбор
последнего был неизменен, но это только обостряло спор постепеновцев
(романовской династии) и революционеров.

В этот век реформ Россия впервые создает антизападное
движение, получившее высшее благословение трона. Речь идет о панславизме, поднявшемся
во второй половине 60-х годов. Главным его идеологом в России выступил Н.
Данилевский, опубликовавший в 1868 году серию статей (сведенных позже в книгу
«Россия и Европа»). Речь шла о противостоянии славян
романо-германцам, Западу. В Москве с благословения правительства состоялся
панславянский съезд, на котором говорилось об объединении всех славян под
скипетром русского царя. Это было одно из немногих явлений в русской истории,
когда откровенно жесткие идеи (далекие от раннего славянофильства) получили
достаточно широкую общественную поддержку. Это самоутверждение принесло России
определенную славу в 1877 г.
с освобождением Балкан от турецкого ига, но сыграло прямо против России в
столкновении 1914 года.

В конечном счете, панславизм сыграл России дурную службу. У
соседних Германии и Австро-Венгрии сложилось впечатление, что Петербург
использует этническую близость и солидарность славянских народов для своего
выхода в Центральную Европу, для подрыва позиций возникшего после 1871 года
гегемона этого региона — Германии. Это вызвало ненужное отчуждение обоих
германских государств, основанное на боязни фрагментаризации Австро-Венгрии,
боязни выхода России через Балканы в тыл германскому миру. Те самые германские
знания, навыки и капиталы, которые помогали России почти два века, которые шли
благословляемым Петербургом потоком, наткнулись на боязнь пангерманистов
«оказаться в славянском плену».

Акцентировка панславизма во внешней политике России была тем
более не нужна, вредна и даже самоубийственна, что связи между восточными,
западными и южными славянами за тысячу лет раздельного существования стали
почти чисто номинальными. Особенно это касается связей России с западными
славянами. Русская часть Польши была периодически замиренной, но это никому не
закрывало глаза на прискорбную вражду двух народов, разделенных религией,
историческими обидами и различной ориентацией. (Польская эмиграция смотрела на
Запад, а не на Россию, планируя будущее своей страны). Симпатии чехов еще
доживут до Бенеша и весны 1968 года, но и тогда, накануне мировой войны
(которая создаст Чехословакию) было ясно различие в опыте, менталитете,
культуре, цивилизационных основах.

Православные славяне Балкан, возможно, ощущали большую
близость к стране-освободительнице, но и здесь различный исторический опыт не
предполагал гармонии (каковой, скажем, не было между сербами и болгарами). В
целом панславянская экзальтация вела к трагическому тупику. Для осуществления
роли объединителя всех славян Россия должна была развить притягательные основы
своей цивилизации (материальной и духовной). Но Россия еще сама не решила
проблему «выстоять перед Западом», и у нее не было сил направить на
себя центр цивилизационного магнитного поля Европы.

И все же в этом направлении, в направлении цивилизационного
самоутверждения Россия после поражения в Крымской войне 1855 года сделала очень
многое. Мы имеем в виду расцвет русской литературы, живописи, музыкального
искусства. Вершины русской культуры, достигнутые во второй половине ХIХ века
несут в себе одну и всеобщую особенность: русские гении литературы, музыки и
живописи стремились найти путь к счастью для всего человечества и в то же время
едва ли не с презрением отворачивались от банальных практических проблем века.
Нужно сказать, что проблема отношения к Западу как бы несколько померкла на
фоне эпохальных достижений русского духа, заведомо устремившегося к всеобщности
(и теперь получившего признание национальной талантливости).

Российская интеллигенция стала активным участником
общественной жизни России после реформ 60-х годов XIX века. Эта интеллигенция
оказалась в русском обществе наиболее последовательным выразителем западных
идеалов. Подавляющая часть интеллигенции стремилась быть подлинными
европейцами, подлинными западниками, закрепляя (речь идет о ценностной
ориентации и ментальном коде) ситуацию сосуществования двух народов в одном:
русского автохтонного большинства и русского радикально-прозападного
меньшинства.

С этого времени в сознании не только высшего слоя, но и
достаточно широких масс русских кристаллизируются вопросы геополитического
значения — чем является Россия, русские по отношению к Западу — подчиненной
(или просто более молодой) порослью индоевропейского древа народов,
представителями единой христианской, общеевропейской культуры или носителями
особой, восточноевропейской цивилизации, а возможно, и провозвестниками некой
новой культурной волны. От ответа на эти вопросы зависел выбор пути: стремиться
к максимальному заимствованию, сближению, вступлению (на любых условиях) в
Запад или, поняв органичность национальных особенностей, историко-культурных
различий, несходство духовно-интеллектуального стереотипа, обратиться к
собственным историческим канонам развития, не претендуя на место одного из хозяев
в холодном западном доме.

Настороженное, подозрительное, подчас негативное отношение к
Западу стали олицетворять собой деятели, далекие от экзальтации видеть в Западе
воплощение вселенских идеалов, такие как Достоевский, Победоносцев и Леонтьев.
На фоне увлечения русской молодежи западным социализмом К. Победоносцев,
ставший прокурором Священного Синода, поставил задачу «скорее заморозить
Россию, чем дать ей сгнить». Антизападные тенденции Победоносцева были
поддержаны талантом К. Леонтьева, который обличал «Европу железных дорог и
банков, погрязшую в материальных проблемах и прозаических мечтах» .

Буржуазное «заземление» великих идей порождало
презрение у устремленной к идеалу части русских интеллигентов конца века
(скажем, у Леонтьева): «Не ужасно ли и унизительно думать, что Моисей
пересек Синай, греки построили свои восхитительные храмы, римляне вели свои
пунические войны, Александр, этот прекрасный гений в шлеме с перьями, выиграл
свои битвы, апостолы молились, мученики страдали, поэты пели, художники
творили, рыцари блистали на турнирах только для того, чтобы французские,
германские или русские буржуа, одетые в заурядные и абсурдные одежды, могли
наслаждаться жизнью «индивидуально» или «коллектив но» на
руинах всего этого исчезнувшего великолепия?» Где же выход? Поздние
славянофилы призывали не искать его в Европе. Идеологи по

Назад

НЕТ КОММЕНТАРИЕВ

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ