Экономика :: vuzlib.su

Экономика :: vuzlib.su

14
0

ТЕКСТЫ КНИГ ПРИНАДЛЕЖАТ ИХ АВТОРАМ И РАЗМЕЩЕНЫ ДЛЯ ОЗНАКОМЛЕНИЯ


Экономика

.

Экономика

Одним из наиболее впечатляющих аргументов прозападных сил,
возобладавших на русской политической арене, было утверждение, что платой
Запада за обретенную на «восточном фронте» безопасность будет щедрый
поток помощи и инвестиций. Если Россия устремляется к развитию по западному
пути, то Запад не сможет не оказать помощи на начальном этапе перехода к новой
социальной системе. Эта иллюзия сейчас особенно очевидна на фоне подлинной
межсистемной помощи, оказываемой Западной Германией пяти восточным землям. А
ведь ГДР была самой развитой частью социалистического лагеря, уровень жизни в
ней был вдвое выше, чем в СССР.

Запад не правел операции по трансформации российской
экономики, подобной «плану Маршалла».

В отличие от рубежа 40-50-х годов, США не оказали
целенаправленной массированной помощи демократизирующемуся региону. «План
Маршалла» (17 млрд. долл. 1951 года = 150 млрд. долл. в текущих ценах) не
получил российского издания. Когда американцы спасали демократию в Западной
Европе, они умели быть щедрыми. «План Маршалла» стоил 2 процента
американского валового продукта, а помощь России — 0,005 процента. В этом вся
разница, ясно, кто и на что готов жертвовать. Спорадическое, а не
целенаправленное, предоставление займов никак не могло стать основой по
западному эффективной реструктуризации российской экономики. Более того, не
отменены даже такие одиозные символы «холодной войны», как поправка
Джексона-Вэника. Москве не предоставлен стандартный статус наибольшего
благоприятствования в торговле. Поход на Запад не привел Россию в его ряды, в
НАТО, ОЭСР, МВФ, ГАТТ, «семерку», КОКОМ и другие западные
организации.

Столь привлекательно выглядевшая схема недавнего прошлого —
соединение американской технологии и капиталов с российскими природными
ресурсами и дешевой рабочей силой — оказалась мертворожденной. На фоне 50 млрд.
долл. инвестиций в коммунистический Китай скромные пять миллиардов долл.
западных инвестиций в Россию (за последние пять лет) выглядят свидетельством
краха экономических мечтаний российских западников. Хуже того, Ежегодный отток
15-20 млрд. долл. из России на Запад питает западную экономику, но, безусловно,
обескровливает российскую экономику. Новые русские стали не связующим, а
разъединяющим началом в отношениях России и Запада, их главные капиталы
работают вне отечественных пределов.

России «не повезло» в том, что именно в 1991 году
на Западе начался экономический спад, и деньги понадобились на расширенные
социальные программы, на помощь 18 млн. безработных Запада. Дело осложнила
«холодность» японской стороны — величайшего кредитора и донора
современного мира, раздраженного тупиком в вопросе о «северных
территориях». Совокупность обстоятельств достаточно быстро показала, что
ожидания массированной помощи напрасны, о них нужно было говорить до роспуска
ОВД СЭВ, СССР, а не после; до вывода войск из Германии и Восточной Европы, а не
потом; до подписания договора о сокращении обычных вооружений, а не месяцы
спустя.

Второй иллюзией начала 90-х годов была уверенность в том,
что большие долги — это не бремя, а благо. Ходульная мудрость: «Если вы
должны доллар — вы зависите, если вы должны миллион — зависят от вас» —
возобладала с неожиданной легкостью. Казалось, что если стомиллиардные долги не
путают Бразилию и Мексику, то они не могут быть серьезной проблемой для гораздо
более богатой России. Сказалась и почти детская вера в то, что нефть и газ,
выйдя из рамок сэвовских цен, покинув бездолларовые рынки СНГ, принесут
несметное богатство наконец-то побеспокоившейся о себе России. Смесь эгоизма,
невежества и глупости привела к тому, что быстро полученные 120 млрд. долл.
кредитов (у СССР была прекрасная репетиция скрупулезного отношения к долгам)
были истрачены самым нерациональным образом.

В общем и целом Запад не нарушил обещаний, он их и не давал.
Запад не виноват в идеализме и легкомысленности непохожего на него мира.
Возможно, он виноват лишь в том, что воспринял Россию как зрелого партнера, не
забывающего о собственных интересах. Но и Запад должен будет платить по своему
счету слишком активно демократизация и свободные рыночные отношения в России
полагались на поток инвестиций, экономическую помощь. Бросок в рыночную стихию
и связанные с ним трудности теперь, так или иначе, будут восприниматься в
России как связанные с Западом. Помимо этого Запад, не придя на помощь, лишился,
собственно, возможных рычагов воздействия на развитие процессов реформ в
России. Российская экономика как была, так и осталась самодостаточной, не
зависимой в своей основе ни от мировой конъюнктуры, ни от внешних рынков. Запад
не постарался вовлечь Россию в мировое разделение труда. Напротив, он оттеснил
российских производителей там, где это оказалось нетрудно, где политический
климат изменил экономические процессы не в пользу России. Прежде всего, это
касается одной отрасли индустрии и одного региона — производства экспортного
оружия и региона Восточной Европы. В течение трех лет экспорт российского
оружия сократился с 13 млрд. долл. в год до 2 млрд. долл. За это же время
восточноевропейские страны переориентировались с Востока на Запад. Фактически
Россия лишилась единственного рынка, поддерживавшего технологический тонус
российской экономики, если не на самом высоком (западном) уровне, то все же
выше уровня основных развивающихся стран. Для экспорта на Запад и для развития
капитализма в России это было прискорбное явление.

Психологически вредную для престижа Запада в России роль
сыграли периодически выдвигавшиеся в прозападных международных организациях
идеи о помощи, о массированном кредитовании России, подхваченные средствами
массовой информации цифры, вроде (одной из наиболее популярных) 26 млрд. долл.,
вызывали у, далекой от софистичности общественности, некие надежды, которые, по
мере разоблачения очередного блефа, стали создавать в стране представления о
некоем обмане, которым постоянно пользуется Запад в своих контактах с Россией.
Опять же становилось ясным, что даже скромные фонды, создаваемые для России, на
80 процентов используются для оплаты экспертизы западных специалистов, часто
даже не выезжающих в Россию.

Особую строку в неприятном списке разочарований занимают те
западные экономисты, которым удалось пробиться на самый высокий политический
уровень в России. Наиболее одиозными именами в этом списке экспертов являются
Дж. Сакс и Р. Ослунд, ставшие экономическими советниками российского
президента. Для них, как и для большинства анонимных экспертов Международного
валютного фонда, характерными оказались две черты: незнание специфики
российской экономики и исключительно догматическая вера в целительность социал-дарвинизма
— саморегулируемого рынка. (Справедливости ради надо сказать, что такие столпы
свободного капитализма, как глава «чикагской школы» М. Фридмен, на
довольно ранней стадии признали неприменимость исповедуемых ими принципов для
России, о чем оповестили гласно экономическое сообщество. Примитивность
разрушительных советов полностью соответствовала наивной доверчивости адептов
идеи «рынок все поставит на свои места» в России. В целом западная
экономическая мысль оказалась в России в тупике (равно как и в Польше, Венгрии
и других странах, повернувших экономически на Запад). Итак, Россия оказалась
неудовлетворенной характером своего взаимодействия с Западом по следующим
причинам:

— отсутствие программы масштабной помощи (хотя бы
отдаленно напоминающей поток в системе ФРГ-ГДР), которая могла бы улучшить
инфраструктуру России и облегчить переход от планового хозяйства к
саморегулируемому;

— нецеленаправленное предоставление кредитов,
оказавшихся в результате неэффективными (как в плане стимуляции производства,
так и в плане смягчения социальных издержек);

— недопуск России в основные экономические организации
Запада (что, может быть, имело только символическое значение, но в условиях
жесткого кризиса российской экономики приобрело характер злонамеренного манкирования);

— жесткая конкуренция вплоть до выталкивания, в тех
областях, где российская промышленность демонстрировала конкурентоспособность
(прежде всего военный экспорт);

— отсутствие интереса к инвестированию в Россию (1
млрд. доля инвестиций по сравнению с 45 млрд. долл. инвестиций Запада в КНР);

— примитивный характер макроэкспертизы МВФ и
«экспертов-варягов», игнорировавших цивилизационные особенности
России и весь пласт сопутствующих социальных проблем:

— отсутствие хотя бы демонстративных — единичных
проектов (типа совместного производства «народного автомобиля»), что
лишило российский капитализм столь нужного прикрытия против обвинения в сугубой
непроизводительности;

— прекращение всех видов помощи, в том числе и
гуманитарной;

— использование фондов технической помощи на содержание
западных советников;

— частью стимулированного Западом перехода к рынку стал
крах российской науки.

В результате произошло следующее: полуреформы зашли в тупик,
а Запад в представлении большой части общества стал соучастником убийства
второй экономики мира. Понижающийся жизненный уровень начал связываться в
массовом сознании с эгоизмом Запада. Народ России получил такой первоначальный
«иммунитет» к капитализму Сакса-Ослунда, что это ставит под вопрос саму
возможность реформирования огромной, пришедшей в состояние хаоса экономики.

Все вышесказанное не представляет собой выставления некоего
счета Западу. О последствиях непродуманного курса обязаны были заботиться
российские «отцы» реформ во главе с Гайдаром. Запад не следует
обвинять в предумышленном разорении «одной шестой». Но уже сама
неадекватность реакции Запада на российские проблемы, его фактическое
безразличие связываются в умах многих россиян с целенаправленным подрывом
экономической жизни многолетнего военно-политического соперника. Это приносит
отношениям России и Запада чрезвычайный вред, последствия которого могут быть
самыми прискорбными для «возвращения» России в лоно рынка, на катором
она явственно присутствовала до 1914 года.

Только сейчас в России получает распространение трезвая
мысль, что западный мир более прагматичен, чем представлялось ранее.
Одновременно идет откат в сторону идеи, что Россия сама обладает огромным
богатством и что полагаться нужно на собственные ресурсы. Пиком новой
умудренности было заявление, сделанное на неапольской встрече
«семерки», что на этот раз Россия ничего просить не будет. В России
впервые за три последних года начинает превалировать мнение, что положение
должника (а этот путь проходили и США, и новые индустриальные страны)
незавидно, что помощь может служить только допингом, что социальные проблемы не
менее важны, чем экономические.

В России также впервые растет понимание тога, что она не
столь уж важна и привлекательна для Запада. Общая тенденция к созданию ресурсосберегающих
технологических процессов лишает прежней значимости российское энергетическое
сырье. Пик запоздалого отрезвления — это появление точки зрения, что мы — одна
из развивающихся стран. Что нам рано строить даже автозаводы, потому что
вначале нужно создать сеть подрядчиков, а не покупать авточасти на Западе. Что
никто не заставлял нас набирать 83 млрд. долл. кредитов — ведь долги нужно
отдавать, а Россия этого делать сейчас не в состоянии. И если Запад согласится
отсрочить выплату долгов и процентов, то такое благоприятствование может
продолжаться лишь 5-10 лег. Отсутствие в экономических структурах специалистов,
знающих Запад, просто вопиет. Поэтому критика просто не воспринимается
современным экономическим руководством России.

Но такие соображения лежат на самой поверхности возникших
национальных сомнений. Имеются еще более глубинные вопросы, связанные с
рыночной экономикой и надстроенной над ней буржуазной демократией. У
значительной части интеллигенции возникает впечатление, что, едва успев избавиться
от старых догм, страна быстро обрела новые. Главный новый по западным образцам
миф — это то, что частная собственность всегда является символом прогресса.
Между тем, даже история самой России в двадцатом веке позволяет выразить по
поводу этой западной аксиомы определенные сомнения. Именно частная
собственность, несправедливость ее распределения в годину испытаний привела к
Октябрьской революции со всеми ее последствиями.

Стремительное введение частной собственности в стране с
таким приоритетом социального равенства чревато катастрофами, на этот счет у
Запада не должно быть иллюзий. В России еще следует доказать, что можно быть и
богатым и моральным. Традиции и колективистский менталитет меняются медленно, а
на насилие отвечают насилием. Это не означает, что Россия решительно ушла со
столбовой дороги частного владения, но это означает, что в России частная
собственность должна еще доказать свою способность служить общественному благу
и быть источником производительности.

Еще следует убедиться, что приватизация всей страны в
течение нескольких лет (если не месяцев) возможна, что она не влечет за собой
глубокой социальной фрустрации, неодолимого стремления «восстановить
общественную справедливость». При этом силы социального реванша не спят на
дне исторического бытия, напротив, они практически доминируют в парламенте и,
при наличии талантливых организаторов, быстро завоюют улицу. Растет в России и
значимость социал-демократии, которая, признавая «энергетическую»
ценность частной собственности, стоит за многоукладность — что очень отличается
от чубайсовской повальной приватизации. Можно считать быстро растущий процент
приватизированной собственности, но здесь цифры мало что говорят о внутренних
процессах, о производстве рантье, о психологии масс, об исчезновении ценности
труда, о резко ухудшившемся качестве жизни, о накоплении социального динамита.

Второй основополагающий миф — об абсолютном благе рынка. Но
рынок хорош для того, кому есть что на этот рынок предложить. Рынок на Западе
дал впечатляющие результаты, при всех издержках. Но в России перевод за
короткие два года едва ли не всех общественно-экономических явлений на рыночные
рельсы дал, мягко выражаясь, амбивалентные результаты. Начнем с того, что в
России накануне 1991 года никто собственно не знал, что такое рынок, его можно
было изучать по западноевропейским или американским книгам, но живое
соприкосновение с конкурентностью, с законами товарного предпочтения у
российского населения не было никакого. Мы только видели, что даже небольшие
страны, такие как Португалия или Греция, с большим трудом вошли в мир тотальных
рыночных отношений. И с немалыми потерями. И с ростом левых сил. Следует прямо
сказать, что советы западных специалистов были обескураживающими. Их слепой
оптимизм, их вера в «книгу», в то, что «иначе быть не
может» побила даже стальную советскую убежденность прежних лет. Вероятно,
их можно понять: университетским профессорам еще никогда не приходилось
проводить эксперименты в столь грандиозных масштабах. Только экспериментирование
происходило, во-ервых, без предварительной подготовки, во-вторых, без учета
цены эксперимента для народа. Итог этих очень важных лет далеко не успешен.
Думая о лидере, о Западе, мы все еще мечтаем о грядущих экономических
отношениях с США, с Германией, с Японией. Но такой макроподход все более теряет
черты экономической релевантности. Откровенно говоря, мы мало что имеем
предложить на их рынок, а предлагать примитивную продукцию лучше нас умеют
новые индустриальные страны и лидеры бывшего «третьего мира». Между
тем, рядом с нами лежит обширная восточноевропейская зона, которая в рамках
почившего СЭВ с 1949 года строила гигантские промышленные мощности именно для
нас, для огромного рынка прежнего СССР. Мы, обращаясь только на Запад, губим
эту специализированную промышленность.

Они (восточноевропейские страны) в послекоммунистическом
угаре бегут от нас, опасаясь реванша, под крыло Запада. Западные фирмы без
большой охоты вкладывают туда деньги. Больше всего в прежней ГДР, достаточно
много в Чехию, относительно много в Венгрию, раньше всех вставшую на путь
экономического сближения с Западом (что не избавило ее от экономических и
социальных проблем, если судить хотя бы по последним выборам, приведшим к
власти экс-коммунистов). Если Запад ныне не желает, боится (из-за отсутствия
стабильности) инвестировать в стареющую российскую промышленность, то ради
собственного же интереса он должен содействовать восстановлению старых
сэвовских связей. Это поднимет Восточную Европу, это замедлит падение
постсоветских республик, что укрепит восточные границы Запада. Создание блока
СЗВ-СНГ-Россия видится реальной, а не надуманной схемой восточноевропейского
«макроремонта». До сих пор Запад с определенной подозрительностью
смотрел на эту схему, видя в ней едва ли не «восстановление восточной
империи». Но мир необратимо изменился в военной и политической сферах —
Запад уже присутствует в Восточной Европе, НАТО расширяет зону сотрудничества.
Помощь такому восстановлению была бы реальной помощью Запада России.

Последнее. Способ прежнего инвестирования в Россию должен
быть изменен. Только под конкретные программы, только с перспективой вывода
крупных предприятий на рынки третьих стран. Попытка поощрить в России экономику
колониального типа встретит опасную для Запада реакцию населения, воспитанного
в нерыночной социальной системе.

До сих пор Запад не показал своей заинтересованности в
возникновении экономически сильной России. Запад не виноват в экономических и
прочих бедах, случившихся с Россией, но он и не понял глубины поворота,
совершенного страной. Опыт должен продиктовать Западу, что страна, способная на
величайшее самоотвержение и жертвы, не будет сырьевым придатком Запада. Она
предпочтет любую форму самоотвержения, найдет связи с экономически отставшим
миром, выберет изоляцию, но никогда не согласится с судьбой второсортного
экономического партнера. В интересах Запада иметь спокойную, экономически
стабильную и умиротворенную Россию, восхищающуюся достижениями западной
цивилизации и дружественную северо-атлантическому миру. Не в его интересах
разбудить латентную ксенофобию и направить стоицизм российского народа против
сытого меньшинства человечества.

.

Назад

НЕТ КОММЕНТАРИЕВ

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ