Самопожертвование, власть и любовь :: vuzlib.su

Самопожертвование, власть и любовь :: vuzlib.su

98
0

ТЕКСТЫ КНИГ ПРИНАДЛЕЖАТ ИХ АВТОРАМ И РАЗМЕЩЕНЫ ДЛЯ ОЗНАКОМЛЕНИЯ


Самопожертвование, власть и любовь

.

Самопожертвование,
власть и любовь

Когда бескорыстие
превращают в основу добродетели, а заботу о собственных интересах начинают
считать если не отъявленным злом, то уж, разумеется, далеко не добром, это
становится чревато большими недоразумениями в делах сердечных. Люблю ли я тебя
потому, что ты — это ты, или потому, что ты воспламеняешь во мне яркие чувства?
Что здесь главное: мои глубокие чувства или ты? Во что человек влюблен — в
любовь, то есть в свое чувство влюбленности, или в другого человека? Что
делать, если из-за разлада, гнева, разочарования или просто из-за отсутствия
новизны эти чувства угасают, и тогда появляется кто-то другой, который
воспламеняет их снова? Должен ли я во имя любви пожертвовать этими чувствами
ради тебя или лучше следовать новой страсти, куда бы она ни завела? Решение
столь сложной задачи не станет легче, если считать любовь бескорыстной, а
страсть — плотской и эгоистичной. Это превращает любовь в долг, поскольку ей
сопутствуют обещания, идеалы или вполне понятное желание не причинять боль
другому — что, в свою очередь, еще более ослабляет любовь, лишая ее былой магии.
Чтобы снова воспламенить угасающее чувство, необходимы не долг или
самопожертвование, а изменение ситуации, которая уже не обеспечивает
необходимую для любви атмосферу.

Многие из нас
влюблялись в юности — в кого-то прекрасного и недоступного, возможно, в
старшеклассника или кинозвезду. И хотя обуревавшие нас чувства были
одновременно мучительными и пленительными, ситуация не способствовала их
продолжительности, потому что не располагала некоторыми необходимыми условиями.
Главное, что поток чувств был слишком однонаправленным. Утверждать, что это не
настоящая любовь, а просто влюбленность, значило бы предвзято судить о столь
непростых чувствах. Бескорыстная любовь обычно вспыхивает в конкретной ситуации
— по большей части, в ранней юности, и с возрастом люди ее, как правило,
перерастают. Если бы истинная любовь действительно не нуждалась во взаимности,
то сохранение таких безответных эмоций считалось бы похвальным и здоровым, но
это не так. Такая любовь не может долго существовать, потому что она совершенно
лишена равновесия, как и идеальные представления о том, что истинная любовь не
требует ничего взамен.

Если же в
любовных отношениях начинаются взаимные счеты и выяснения, кто больше дает, а
кто получает, — эта любовь обречена. Тем не менее, сведение любви к одному лишь
даянию становится замаскированным авторитарным предписанием, диктующим
человеку, каким ему следует быть, и является искусственным порождением морали,
основанной на делении на бескорыстное и эгоистическое. Любовь не укладывается в
рамки подобной дихотомии, а попытки принудить ее лишают людей возможности
разумно общаться. «Ты — эгоист», «ты меня больше не любишь», «ты пытаешься меня
контролировать», — такие аргументы часто идут в ход, когда жизнь не согласуется
с идеалами. Все это — признаки изменившейся ситуации, требующей пересмотра.
Идеалы безоговорочной любви в этом случае не только не помогают, но могут привести
к еще большему отчуждению и, к тому же, вызвать у человека внутренний раскол,
поскольку в его душе борются эгоизм и бескорыстие. При наличии любви даяние и
получение неразделимы и никакой борьбы не происходит. Попытка разделить их
свидетельствует, что равновесие в отношениях нарушено.

Усвоение
представления о безоговорочной любви препятствует созданию условий, при которых
любовь могла бы развиваться. Попытка следовать непригодному для жизни идеалу
заставляет людей либо ощущать свою неполноценность (если они считают, что не
соответствуют ему), либо поддаваться самообману (если они считают, что ему
соответствуют). При этом формируется иллюзорный идеал чистоты, без высокопарного
возвеличивания не может обходиться ни одна система авторитарного контроля.
Разумеется, если мы кого-то любим, то можем каждый миг отдавать себя, не ставя
никаких условий. Это не является предметом нашего обсуждения, как не является
им и выяснение того, что же в действительности представляет собой такой идеал.
Скорее, идеал безусловной любви требует от нас соблюдения постоянной
безусловности. Такие идеалы не только порождают нездоровые отношения, но и
стимулируют подсознательные проявления власти и контроля, губительные для
любви. Сам по себе контроль не всегда вреден и может даже способствовать развитию
отношений, если использовать его разумно и осторожно.

Любовь обладает
энергией, выплескивающейся за границы человеческого «я» и наполняющей жизнь радостью
и смыслом, с которыми не сравнится никакое самоутверждение. Чувство любви может
ощущаться как бескорыстное, и когда люди влюблены, они часто ставят интересы
любимого существа на первое место. Из этого легко сделать логический вывод,
будто можно воссоздать любовь или продемонстрировать ее, признав интересы
кого-то другого главенствующими. Неудивительно поэтому, что идеальную любовь
связывают с самопожертвованием.

Его примерами
изобилует задающая тон религия. В христианстве Бог проявляет любовь к своим
творениям, принося в жертву самое дорогое — своего Сына, дабы спасти погрязшее
в грехе эгоизма человечество. Образ распятого Христа приравнивает любовь к
страданию, а страдание — к искуплению. Христос — единственное чистое (имеется в
виду неэгоистичное) бренное существо, безо всяких условий полностью отдает свою
жизнь и любовь, чтобы спасти ближних. Вообще монотеизм, за редким исключением
(деизм), возводит бескорыстие и покорность в ранг высших добродетелей. Если все
мы — творения всемогущего Бога, то какая еще цель может быть у нас, кроме
служения Его божественной воле? Противиться Божьей воле не только «грешно», но
и неразумно. Христос как послушный сын авторитарного Отца является совершенной
моделью добровольного самопожертвования и подчинения «высшим» целям.

Восточные
представления о просветлении и космическом единстве тоже несут в себе
внутренний смысл, идеализирующий бескорыстие: образ совершенного учителя, или
просветленного, который слился с божеством, преодолев иллюзию обособленности до
такой степени, что больше не отождествляет себя с самим собой как с отдельным
существом. Следовательно, никакого эго нет, и всякая деятельность,
проистекающая от такого существа, направлена исключительно на благо других.
Просветленные учителя изображаются любящими все человечество безусловной
любовью: они переродились (вернувшись в человеческом облике в колесо
перерождений) с единственной целью — привести других к высшим состояниям7.

Одно дело — в
какой-то жизненной ситуации отбросить собственные интересы, что является
естественным выражением заботы о других, и совсем иное — когда от вас ожидают
того же в качестве доказательства любви. Такое ожидание может исходить как от
других, так и от вас самих. Представление о чистой любви автоматически
превращает любовь в некое подобие института, в рамках которого строго очерчены
роли, обязанности и правила, регламентирующие поведение. Так, в частности,
считается, что любовь Христа была чистой и безусловной, тем не менее тот, кто
не подчиняется правилам христианства, рискует угодить в ад или чистилище или
же, в качестве более утонченного варианта Божьей кары, лишается милости
Господней. Гуру утверждает, что его любовь не оговорена никакими условиями, но
если не покориться ему полностью (то есть не следовать его правилам), он
потеряет к вам интерес. Считается, что родители проявляют любовь к своим детям,
принося себя им в жертву, а дети взамен должны их слушаться. Роль женщины в
семье традиционно заключалась в том, что она во имя любви приносила свою индивидуальность
в жертву мужу и детям.

Мы не сомневаемся
в необходимости того, чтобы матери, общество или человеческий род в целом
ставили на первое место благо детей — в том числе и проявляя к ним любовь. Во
всех обществах много говорится о том, как важно уделять внимание детям, однако
ожидается, что обо всем необходимом позаботятся родители, главным образом
матери. Одна из причин того, что человечество находится под угрозой,
заключается в том, что забота о благе детей предоставлена почти исключительно
семьям и, в частности, матерям, хотя и те и другие больше не способны
справляться в одиночку. В этом отношении общество стало походить на родителя,
уклоняющегося от исполнения своего долга перед детьми. Старый общественный
строй и его система морали основаны на том, что женщины ставят на первое место
интересы мужчин и детей. И какими бы современными мы себя ни считали, нам
трудно избавиться от этих глубоко укоренившихся убеждений и соответствующих
ожиданий.

Способы
формирования общественной системы ценностей и ее усвоения членами этого
общества лежат в основе системы контроля, осуществляемого как на социальном,
так и на личностном уровне. Посредством шкалы ценностей общество не только
оправдывает контроль, но и руководствуется ею при распределении средств и установлении
приоритетов, призванных впоследствии контролировать и направлять происходящие в
обществе изменения. Если первостепенной ценностью является цель стать
сильнейшей военной державой, то жизнедеятельность всего общества подчиняется
этой цели. Кроме того, система ценностей не случайно используется людьми, чтобы
контролировать самих себя8.

Мы не ставим под
сомнение ценность самих ценностей. Общепринятые ценности, безусловно, должны существовать,
во всяком случае, на некотором уровне, чтобы люди могли найти общий язык. Мы
только пытаемся объяснить, каким образом причисление чистоты к разряду
ценностей вытекает из двойственной системы морали, использующей неоднозначное
понятие чистоты в качестве стандарта для измерения достоинств. Чем ближе
стандарт к абсолюту, тем легче его использовать в качестве эталона. Вот почему
золото, чистоту которого довольно легко измерить, стало эталоном измерения
материального благосостояния. Наделяя представления о любви и добродетели
признаком чистоты, мы тем самым задаем для каждой из них некий стандарт, такой
же, как стандарт бескорыстия, который используют для определения достоинств по
линейной иерархической шкале ценностей: чем бескорыстнее человек, тем он
лучше9.

Чистый и нечистый
— понятия взаимопроникающие. Как и множество других противоположностей, они
имеют смысл только во взаимосвязи. Система морали, ставящая чистоту выше
нечистоты, воздвигает иерархию ценностей, в которой все, что считается не
абсолютно чистым, оценивается, исходя из стандарта чистоты. Таким образом, возникает
правило: чем чище, тем лучше. Поэтому если чистая любовь не выдвигает никаких
условий, то чем меньше условий выдвигает нечистая любовь, тем она лучше. И еще:
если чистая добродетель подразумевает полнейшее бескорыстие, то чем
бескорыстнее намерения человека, тем добродетельнее он сам. Вот почему понятие
безоговорочной любви как любви без меры в действительности превращается в
устройство для ее измерения. Если чистая любовь связана с жертвенностью, то
чистоту этой любви можно измерить величиной жертвы. Идеалы чистоты обязательно
связаны с человеческими личностями, что приводит к атомистическому взгляду на
взаимоотношения. В таком представлении взаимоотношения не рассматриваются как
системы, влияющие на природу межличностного контроля. Напротив, такие идеалы
заранее предполагают, что люди могут (и должны) полностью контролировать
степень своей щедрости и жертвенности, как будто взаимоотношения на это никак
не влияют. Если логически продолжить подобные рассуждения, можно прийти к
выводу, что чем хуже взаимоотношения между людьми, тем скорее путем
жертвенности можно доказать свою чистоту и любовь.

Ничто не может
происходить в вакууме, вне всякой среды. Авторитарные системы иерархии власти
являлись всеобъемлющей средой с тех самых пор, как человечество вступило в
раннюю стадию накопления. И любовь как естественное проявление человече- ^ ских
чувств тоже не существует сама по себе10. Может быть, одна из самых непростых
для честного и открытого исследования областей — это взаимоотношения между
любовью и властью. Разве стал бы кто-то подчиняться Богу, вождю или гуру и
любить их, не считайся они всевластными?11

Идеал
безоговорочной любви ставит любовь выше власти, считается даже, что власть
может запятнать чистоту любви. На самом же деле это ведет к установлению
двойного стандарта морали. Понятие бескорыстной любви укрепляет этот двойной
стандарт, внося раскол не только в общественный строй, но в и психику живущих в
его условиях людей. Предполагается, что есть две сферы: сфера любви, которая
смыкается с духовностью, и развращающая сфера власти. Области, где можно хотя
бы попытаться проявить бескорыстную добродетель, — это материнская любовь,
романтическая любовь, духовные поиски, гуманистические устремления. Отдельно от
них существуют сферы соперничества и власти, где весьма вероятна опасность «запачкать
руки». Таким образом, считается, что служитель церкви, святой или мать чисты,
во всяком случае, более чисты, чем солдат, политик, бизнесмен или актриса.
Двойной стандарт в морали означает, что для каждой сферы определены свои
правила игры. От первых ожидается, что они посвятят свою жизнь тому, чтобы
путем бескорыстного служения стать образцом для других, вторые же посвящают
жизнь достижению определенного успеха — при этом приходится чаще жертвовать
совестью, чем собственными интересами. Разделение на чистое и нечистое
отразилось и на отношениях между полами: женщинам предписывалось и в
сексуальном, и в нравственном смысле быть более чистыми (то есть более
целомудренными и жертвенными), тогда как мужчинам позволялись значительно
большие вольности.

Желание сохранить
обособленность этих двух сфер есть стремление к тому, чтобы любовь оставалась неподкупной,
а значит, чистой. Однако это невыполнимо, потому что любовь не только
существует в условиях власти, но и сама является проявлением власти, по крайней
мере, потенциально. Народная мудрость подтверждает это, говоря о «власти любви»
или утверждая, что любовь горы свернет. Трудности возникают там, где любовь и
власть пересекаются. Попытки очистить любовь, устранив власть, не только не
достигают цели, но, напротив, приводят к тому, что проявления власти меньше
осознаются, что облегчает ей скрытое манипулирование людьми.

Покорность «другому»
может проявляться весьма страстно. В авторитарных иерархиях покорность находит
свое выражение в рамках структуры подчинения. В иерархических * религиях — это
подчинение Богу или гуру; в традиционных патриархатах — подчинение правителю и
мужчинам. Господство и подчинение создают среду для эмоциональной покорности.
Мы называем ее авторитарной покорностью, потому что она подразумевает
подчинение без сопротивления благодаря усвоенным авторитарным ценностям. Как и
в других ситуациях, покорность убирает барьеры, сдерживающие проявления любви.
И пока человек согласен играть роль подчиненного, ему обеспечены приятные
ощущения. Одной из причин, по которым люди в подобной ситуации продолжают
подчиняться, является то, что человек легко привязывается к эмоциям, которые
она порождает. Вследствие этой подчиненности чувство, которое ощущается как
безоговорочная любовь, на самом деле оказывается функцией среды, где условием
является подчинение. Любовь к Богу всегда была верным залогом возникновения
страсти, потому что такой любви внутренне присуще подчинение.

Материнская
любовь — общепризнанный образец безусловной любви — наилучшим образом
демонстрирует связь между любовью и властью, как на личностном, так и на
общекультурном уровнях. Самая привычная среда, в которой развивается
безусловная любовь, — отношения между матерью и ребенком. Конечно, она может
наблюдаться и между отцом и ребенком, но создается впечатление, что мужчинам
легче удается соблюдать дистанцию, особенно в отношениях с маленькими детьми.
Поскольку женщина вынашивает ребенка и кормит его своим молоком, присутствие у
нее некоего генетического механизма, затрудняющего сохранение рубежа между ней
и ребенком, имеет эволюционный смысл. Достаточно хотя бы понаблюдать, насколько
неодинаково действует детский плач на мужчин и на женщин. Независимо от того,
являются подобные различия генетическими или нет, образец материнской любви —
это мать, которая безоговорочно приемлет вскормленное ею дитя и готова отдать
ему всю себя. В известном выражении «Его только мать может полюбить» отражены
ожидания, возлагаемые на стойкость материнской любви.

Во многих культурах,
где роли полов четко разграничены, а главенство мужчины воспринимается как
нечто само собой разумеющееся, материнство считается делом священным. Здесь
бытуют выражения: «Моя мать — святая» (имеется в виду, что она неумеренно
жертвует собой ради других) или обращенное к сыну: «Никто не будет любить тебя
так, как я» (то есть, никто не будет ставить человека на совершенно исключительное
место так, как это делает мать). Возведение матери и материнства на пьедестал
достигало столь крайней степени, что нанесенные им оскорбления порой служили
поводом для кровавой мести. В таких культурах не только эмоциональная связь
между матерью и сыном считается более прочной, чем связь между мужем и женой,
но и власть женщины осуществляется через ее сыновей. Женщина, не имеющая сына,
становится предметом жалости.

Женщины, как и
мужчины, заинтересованы в обеспечении своей безопасности, благополучия и
положения в обществе — факторов, влияющих на качество жизни. Если женщина
лишена прямого доступа к власти, у нее не остается иного способа обезопасить
себя, кроме как воспользоваться покровительством мужчины. Поскольку и
финансовое благополучие женщин зависит главным образом от мужчин, традиционный
путь «слабого пола» к власти основан на том, чтобы вынудить представителей сильного
пола эмоционально зависеть от них. Поведение женщины регламентируется идеальным
представлением о ее готовности к самопожертвованию, но и сама она использует
тот же идеал, дабы контролировать (или пытаться контролировать) тех, кому
приносит себя в жертву. При этом все участники процесса испытывают чувство вины
и обиды. Неосознаваемое, завуалированное переплетение контроля и
самопожертвования не раз заставляло людей обращаться к психотерапевтам и
становилось предметом исследования в психологических трактатах и бесчисленных
романах.

Жесткое
распределение ролей между полами приводит к закреплению за каждым из них
различных сфер власти, причем одна сторона неизбежно считает другую наивной,
даже инфантильной. Действительно, поскольку любому из полов весьма трудно
реализовать себя в сфере деятельности, где главенствует противоположный пол, в
этом есть доля истины. Женщины часто говорят: «Мужчины — те же мальчишки», имея
в виду, что их эмоциональное развитие замедленно и что они слишком заняты
собой. От мужчин можно услышать: «Женщины — как дети, им нужна защита». Под
этим подразумевается, что женщины слабы и не могут сами постоять за себя. Как
мужчины, так и женщины всегда были кровно заинтересованы в том, чтобы сохранять
за собой обособленные, дополняющие друг друга сферы власти, потому что такая ситуация
придавала жизни надежность и упорядоченность. При этом каждый пол оставался,
так сказать, ребенком в глазах другого, поскольку и во взрослом возрасте оба
пола продолжали играть друг для друга роли отца и матери. Женщины по традиции
полагались на мужчин, когда речь шла об экономической поддержке и физической
защите, мужчины же искали у женщин эмоциональной поддержки и физической заботы.

Если лишить
человека власти в одной сфере, это неизбежно влечет за собой попытку обрести ее
в другой приемлемой культурной сфере. Вот почему власть женщин основана на
эмоциональном и сексуальном влиянии. Хотя в современном обществе социальные
роли полов уже не столь четко очерчены, традиционное деление на женские и
мужские сферы деятельности не исчезло, как это может показаться на первый
взгляд. Многие современные женщины жалуются, что мужчины фактически хотят
видеть в жене мать, то есть человека, который ставит их на первое место и
отдает им всю свою жизнь. Поскольку женщина видит свое первейшее предназначение
в принесении себя в жертву своим детям (особенно когда они становятся старше),
то и им она внушает, что любовь — это жертва. Девочки и мальчики обычно
воспринимают это по-разному. Мальчики со временем начинают ожидать, чтобы женщины
ставили их на первое место, доказывая тем свою любовь; девочки же усваивают,
что жертвенное поведение — это способ заполучить и удержать мужчину, и часто
начинают думать, что если мужчина в них нуждается и зависит от них, то это и
есть любовь. Кроме того, матери ждут, чтобы дочери в свою очередь доказывали
свою любовь к ним самопожертвованием. Вот почему взаимоотношения между матерями
и дочерьми обычно бывают наиболее болезненными и запутанными.

Многие
современные семьи подсознательно расставляют акценты на вопросах власти и
авторитета, руководствуясь идеалом безоговорочной любви. Теперь, когда образ
авторитарного отца вышел из моды, этот вакуум заполняет скрыто-авторитарный
образ матери. Матери, как правило, отождествляют свою готовность всегда ставить
детей на первое место с уверенностью, что они лучше понимают нужды своих детей.
Такое убеждение, поддерживаемое обществом, может быть использовано для контроля
над всей семей: «Дорогой, нам пора домой — нужно укладывать детей».

Многие отцы
благодушно мирятся с этим, потому что не могут или не хотят состязаться с той
великой самоотдачей, которую принято приписывать материнской любви. Поэтому они
обычно снимают с себя основную ответственность за повседневное благополучие
детей. Подобная ситуация создает порочный круг, поскольку, оставляя это поле
деятельности, мужчины все более отдаляются от детей и тем самым только поддерживают
убежденность женщины, что она действительно «лучше в этом разбирается». Часто
можно видеть отца, с готовностью отдающего плачущего младенца матери и
приговаривающего при этом: «Ну кто может сравниться с мамой?» Довольный, а
иногда и снисходительный взгляд, которым отвечает ему жена, говорит не только о
ее уверенности, что она единственная, кто может успокоить ребенка, но и о том,
что это источник ее эмоционального удовлетворения и власти. Отцы тоже умели бы
успокаивать детей, если бы дали себе труд задуматься о том, что для этого нужно
делать.

В тех случаях,
когда отцы все же берут на себя заботу о детях, матери, как правило, считают,
что они должны это делать по их, материнским, меркам, до которых мужчины обычно
не дотягивают. Общество поддерживает идеал матери, ставящей детей на первое
место. Мужчины с ним соглашаются, но сами редко проявляют готовность
соответствовать столь высокому идеалу самопожертвования. Поэтому они мирятся с
материнским эгоизмом и ищут власти и радостей жизни на стороне, в то время как
женщина продолжает оставаться эмоциональным оплотом семьи. В сочетании со
служением и жертвенностью материнская любовь также зачастую становится основой
подсознательного авторитарного контроля.

Многие мужчины
поначалу обещают делить ответственность поровну, не понимая, что это означает
на самом деле. И когда они терпят неудачу, женщины часто воспринимают это как
предательство. Женщинам не хочется нести всю ответственность за своих детей,
особенно если у них есть какое-то другое занятие. Тем не менее, они обычно
подсознательно стремятся занять положение главного эмоционального центра для
своих детей и авторитета, определяющего, что для них лучше, и тем самым
получить неограниченную власть в семье. Они хотели бы, чтобы им больше
помогали, но на их условиях и при сохранении ими всей полноты власти. Поскольку
это, по сути, превращает мать в «начальника» отца в деле воспитания детей, мужчина,
по вполне понятным причинам, пытается уклониться от этого занятия, чем вызывает
еще большее недовольство женщины.

Такой вполне
заурядный сценарий приводит к появлению в семейной жизни скрытой
неудовлетворенности и разочарований, имеющих глубокие последствия, включая и
крах эротических отношений. Альтернативой так называемой зацикленности на
детях, («Все лучшее — детям») может стать понимание того, что любой ребенок во
все времена более всего нуждается в том, чтобы его родители состоялись как
личности и были счастливы вместе. Для этого следует в корне изменить подход к
ответственности и власти, провозгласив главной целью необходимость уравновесить
потребности всех членов семьи. В этом случае на первое место будет поставлена
личная, в том числе и сексуальная, жизнь семейной пары12.

.

Назад

НЕТ КОММЕНТАРИЕВ

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ