П. Л. ЛАВРОВ :: vuzlib.su

П. Л. ЛАВРОВ :: vuzlib.su

1
0

ТЕКСТЫ КНИГ ПРИНАДЛЕЖАТ ИХ АВТОРАМ И РАЗМЕЩЕНЫ ДЛЯ ОЗНАКОМЛЕНИЯ


П. Л. ЛАВРОВ

.

П. Л. ЛАВРОВ

Значение философии для общества было очень различно. Все­го
более о ней говорили в Германии и во Франции; но в этих двух странах она
являлась представительницей двух совершенно различных направлений. Немцы
считают себя, как немцев, прирожденными судьями философских предметов и,
гордясь именами нескольких замечательных мыслителей, видят в своем отечестве
единую исключительную родину философии. Она там вошла в поэзию, в
беллетристику, в обыденную жизнь. В таких же маленьких изящных книжках, как
стихотворения Ленау, Гейне, Уланда, издаются для дамских столов сборники
Карьера, Шеффера, Саллета, проникнутые шиллингизмом и гегелизмом. Во многих
романах Фанни Левальд, Гуцкова и других писателей философские споры составляют
предмет целых глав. Если кто в общественном разговоре или в речи употребит
философский термин, это не покажется странным. Философские споры проникли в
германское общество, в германскую жизнь. И споры эти касаются самых отвлеченных
вопросов. Школы гегельянцев, шеллингистов, кантианцев, гербартианцев,
материалистов и т. д. разделяются между собою по вопросам об отношении мысли к
действительности, о том, существует ли Я, или это есть призрак, какое отношение
между веществом и силой и т. д. Последний вопрос так занимал всех в Германии
еще недавно, что в продолжение нескольких лет редко выходила серьезная книга
или книжка журнала, без того чтобы автор где-нибудь в целой главе или в заметке
не излагал своего отношения к этому вопросу.

Мы найдем совсем другое, если обратимся к Франции. Там слово
философия есть знамя, с которым идут в битву общественные партии. Во время
всего XVIII в. шла ожесточенная борьба во имя философии. Это слово ставили на
алтарь в виде богини разума, из-за него изгоняли и казнили, но при всем том
обращали очень мало внимания на его научное значение. Буржуазия не хотела более
терпеть гнета светской и духовной аристократии. Последняя опиралась на
определенное миросозерцание, на установленные предания. Против этих-то преданий
шли бороться Вольтеры и Дидро. И читатели, и сами авторы часто плохо знали,
верят ли они или не верят в бессмертие души, в материю и бестелесный дух, в
бога. Можно указать в этом отношении много непоследователь­ностей и
противоречий у одного и того же писателя. Но они были последовательны в одном —
в своей практической борьбе с установленным порядком вещей.— Прошла французская
революция. Старшая линия Бурбонов была унесена собственным непонима­нием своего
положения, и буржуазия явилась властью. Новые общественные партии вышли на
сцену, и во имя своих практичес­ких интересов каждая из них выставила свою
философию. Фило­софу буржуазии Кузену нужно было, чтобы воля была свободна и
дух был бессмертен; чтобы гражданская свобода и собственность были освящены
мыслью, и он все это доказал. Из всех древних и новых систем он собрал все, что
нужно было для этой цели, и соз­дал французский эклектизм. Но против буржуазии
стояли другие партии со своими целями, и вот Вентура пишет свои проповеди о
разуме философском и разуме католическом, о христианской власти; вот выступают
социалисты. Во всех этих сочинениях практические вопросы, практические
стремления на первом плане. За них бранят и прославляют писателей в различных
кружках общества. До остального же почти никому нет и дела.

У нас философия не имеет ни того, ни другого значения. У нас
нет философского предания, великих имен национальных мыслите­лей, которых
системы спорили бы о господстве между ними. Иной из нас вспомнит иногда давно
умолкшего профессора, ученика немецкого мыслителя, но вспомнит о лице, о
единице, а не о направ­лении. Несколько шеллингистов оставили в нашей
литературе и в памяти общества след несколько более яркий, чем мыслители других
направлений, но все это смутное предание. Философских школ у нас не было, а были
философствующие единицы, и те приносили очень мало своего, а развивали большей
частью предмет по миросозерцанию того или другого германского философа. Не­чего
уже говорить, что у нас нет и следа общественных партий, которые бы боролись и
выставляли философские принципы для своих практических целей. У нас,
собственно, только два отдела в обществе: люди, желающие знания и развития, и
поклонники невежества, люди, раскольнически враждебные науке, именно в ее
развивающих человеческих началах. Но это не школы и не об­щественные партии. В
практических вопросах, как в теоретичес­ких, у нас опять единицы, не успевшие
или не умевшие организоваться в партию.

Не мудрено, что и наше общество связывает со словом филосо­фия
и философ часто очень невыгодные представления и наши луч­шие писатели выражают
подобное представление о своих комичес­ких идеалах. Философствование для
Фамусова имеет значение гастрономическое. Судья “Ревизора”, который “своим умом
дошел” до решения вопросов о мироздании, есть карикатурный философ. У нас
называют философом того, кто ведет себя не так, как другие, кто пренебрегает
приличиями. “Прошу не философствовать, а делать”,— говорит начальник
подчиненному, осмеливающемуся возражать. “Философия есть наука лени”,—
повторяет, говорят, ежегодно своим слушателям один петербургский профессор, имя
которого с уважением произносится и за границей между спе­циалистами его
предмета.

С другой стороны, со словом философия наше общество свя­зывает
представление о чем-то весьма темном, трудном, доступ­ном лишь немногим
специалистам. Она вызывает воспоминание не­уклюжего тома “Умозрительной
физики”, где говорится об “идее вечности, равнозначительной всесуществующему
нулю”, и т. п. Между тем автор этого сочинения был не случайный фантазер, но
один из немногих посвятивших долгие годы и многие труды на философское
преподавание. Мудрено ли, что публика, с которой говорили таким образом о
философии, чуждалась ее? Дико зву­чали в ушах русского человека непереваренные
термины шеллингизма, к которым Германия была приготовлена рядом мыслите­лей,
составлявших и изменявших постепенно немецкую философ­скую терминологию. Не так
уже трудно было слушать формулы Шеллинга тем, кто имел в своем прошедшем Канта,
перед Кантом Вольфа и др., развивших философское мышление на родном языке. Но в
России не было подобного подготовления, и потому предмет, наполненный
полупонятными или вовсе не понятными выражени­ями, представился обществу как
нечто туманное, чуждое, как предмет, составляющий специальность нескольких
человек, а ос­тальным вовсе не нужный.

Между тем философия есть нечто весьма обыденное, нечто до
такой степени нераздельное с нашим существом, что мы фило­софствуем не учась,
при каждом произносимом слове, при каж­дом осмысленном действии, философствуем
хорошо или дурно, но постоянно и неудержимо.

Может быть, мои слова представляются вам, мм. гг., резким
парадоксом. Вероятно ли, что существовала невыделимая от нас деятельность,
которую мы не сознаем? Позвольте вам тогда на­помнить подобное явление,
приводимое Мольером в одной из своих самых популярных комедий. Журден всю жизнь
говорил прозой и не знал этого. Правда, проза Журдена не была прозой Паскаля и
Боссюэ, но тем не менее это была проза. Надеюсь, мм. гг., что мне удастся вам
показать на этих беседах, что в своих философ­ских построениях мыслители лишь
употребляли сознательно и ра­зумно ту же самую деятельность, которая постоянно
присутствует в нас в бессознательном и непоследовательном состоянии.

Но, возразят мне, если оно и так, к чему останавливать свое
внимание на этой особенной деятельности? Много ли приобрел Журден, узнав, что
он говорит прозой? Будем довольствоваться нашей бессознательной философией,
если уж она действитель­но существует. К чему нам обращать на нее особенное
внимание? Мало ли и без того дела в жизни? Мало ли необходимых для нас знаний?
Есть люди, занимающиеся энтомологией и санскритским языком. Это очень полезные
знания, но никто не скажет, что они необходимы для всех. Пусть будут
специалисты философы, но к чему ставить философию в ряд предметов общей важности?
Дело в том, что философия, и она одна, вносит смысл и человеческое значение во
все, куда она входит. Мы осмысливаем нашу деятельность настолько, насколько
вносим в нее элемент филосо­фии. Насколько человек обязан себе отдавать ясный
отчет в каж­дом своем слове, в своих мыслях, чувствах и действиях, настолько он
обязан философствовать. Пренебрежение философией есть ис­кажение в себе
человеческого сознания. Требование сознатель­ной философии равнозначительно
требованию развития человека.

Впрочем, мм. гг., я здесь обязан сделать оговорку.
Требование от человека сознательности и развития есть нравственная аксиома,
которую доказать нельзя, если кто ее отвергает. А есть люди, ко­торые отвергают
это начало. Есть люди, которые готовы сказать: “Сознательность, развитие,
размышление есть зло для человека”. Они смело утверждают, что лучше, счастливее
человек, следующий бессознательно заранее предписанной рутине, человек нерассуж­дающий,
непонимающий, “труп в руках другого”, по выражению иезуитов, чем человек, добивающийся
путем страдания и ошибок полнейшего знания, лучшего понимания, справедливейших
усло­вий жизни… Против подобных оппонентов полемизировать невозможно, потому
что они стоят на другой почве, говорят на другом языке. Убеждать их бесполезно,
потому что сам процесс убежде­ния им недоступен. Они не нуждаются в философии,
потому что не нуждаются в мысли. Их идеал — это сон без сновидений. Остав­ляя
их в стороне, мы считаем себя вправе поставить себе аксиомой: человек обязан
отдавать себе отчет в каждом слове, в каждой мыс­ли, в каждом чувстве и
действии.

На этом основании мы должны отдать себе отчет в том, какое
значение имеет философский элемент, присутствующий в челове­ческой
деятельности. Мы увидим, что в разных областях этой де­ятельности он
проявляется различно…

Философия в знании есть построение всех сведений в стройную
систему, понимание всего сущего как единого, единство в понима­нии. Философия в
творчестве есть внесение понимания мира и жиз­ни в творческую деятельность,
воплощение понятого единства всего сущего в образ, в стройную форму, единство
мысли и фор­мы. Философия в жизни есть осмысление ежедневной деятель­ности,
внесение понимания всего сущего как единого в нашу де­ятельность, воплощение
понятого единства всего сущего в практи­ческий идеал, единство мысли и
действия. Довольно сблизить эти выражения, чтобы в них прочесть отдельные
термины одного по­нятия, отдельные признаки одной деятельности.

Философия есть понимание всего сущего как единого и вопло­щение
этого понимания в художественный образ и в нравствен­ное действие. Она есть
процесс отожествления мысли, образа и действия.

В человеке рядом с философией присутствуют другие деятель­ности:
научная, художественная, религиозная. Покажем их разли­чие от предмета, нас
занимающего.

Наука есть сумма сведений, проникнутых философским мыш­лением,
но в ней главный интерес в сведениях, в фактах, а не в их построении. Науке
принадлежит и факт, еще не осмысленный, не соглашенный с прочими, не вошедший в
теорию, не уясненный гипотезой. Научная деятельность вся поглощена собиранием
фак­тов и определением их относительной вероятности. Философия не есть наука;
она есть только деятельность, строящая науку, и без нее бы не существовало ни
одной науки.

Искусство преследует красоту, стройную форму, оживленную пафосом
художника: форма здесь существенное и только потому влечет за собой пафос, что
художник — живая личность; полнота содержания не нужна, воплощения одной
жизненной черты доста­точно, чтобы оживить форму. Философия преследует тоже
форму, но соответствующую содержанию. Для нее самое важное — со­держание; форма
должна ему подчиниться, к нему приладиться. Философия не искусство, но без нее
не было бы ни одного пре­красного произведения, не существовало бы патетизма, а
лишь стройные этюды разных родов.

Религиозная деятельность довольно сходна с философской по
своим целям, но резко отличается от нее по состоянию духа личностей: вера есть
существенный признак одной, критика — необходимое условие другой.

Таким образом, философия, отличаясь от прочих деятельностей
человеческого духа, оживляет их все, сообщает им человеческую сторону,
осмысливает их для человека. Без нее наука — сборник фактов, искусство — вопрос
техники, жизнь — механизм. Философствовать — это развивать в себе человека как
единое стройное существо.

 Лавров II. Л. Три беседы о современном

 значении философии 25 // Философия и

 социология. М., 1965. Т. I. С. 513—518,

 571—572

.

Назад

НЕТ КОММЕНТАРИЕВ

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ