А. ШОПЕНГАУЭР :: vuzlib.su

А. ШОПЕНГАУЭР :: vuzlib.su

23
0

ТЕКСТЫ КНИГ ПРИНАДЛЕЖАТ ИХ АВТОРАМ И РАЗМЕЩЕНЫ ДЛЯ ОЗНАКОМЛЕНИЯ


А. ШОПЕНГАУЭР

.

 А. ШОПЕНГАУЭР

 [НЕВОЗМОЖНОСТЬ ПОЛОЖИТЕЛЬНОГО СЧАСТЬЯ]

[…] Всякое счастье имеет лишь отрицательный, а не поло­жительный
характер, […] поэтому оно не может быть прочным удовлетворением и
удовольствием, а всегда освобождает только от какого-нибудь страдания и
лишения, за которым должно последовать или новое страдание, или languor,
беспредметная тоска и скука,— это находит себе подтверждение и в верном зеркале
сущности мира и жизни — в искусстве, особенно в поэ­зии. Всякое эпическое или
драматическое произведение может изображать только борьбу, стремление, битву за
счастье, но нико­гда не самое счастье, постоянное и окончательное. Оно ведет
своего героя к цели через тысячи затруднений и опасностей, но как только она
достигнута, занавес быстро опускается. Ибо теперь оставалось бы лишь показать,
что сиявшая цель, в которой герой мечтал найти свое счастье, только насмеялась
над ним и что после ее достижения ему не стало лучше прежнего. Так как
действительное, постоянное счастье невозможно, то оно и не может быть объектом
искусства (стр. 331).

[ТРАГИКОМИЧЕСКИЙ ХАРАКТЕР ЖИЗНИ]

[…] Судьба, точно желая к горести нашего бытия
присоединить еще насмешку, сделала так, что наша жизнь должна заклю­чать в себе
все ужасы трагедии, но мы при этом лишены даже возможности хранить достоинство
трагических персона­жей, а обречены проходить все детали жизни в неизбежной
пошлости характеров комедии (стр. 333).

[МИР — ОБИТЕЛЬ СТРАДАНИЯ]

Если, наконец, каждому из нас воочию показать те ужа­сные
страдания и муки, которым во всякое время подвержена вся наша жизнь, то нас
объял бы трепет; и если провести самого закоренелого оптимиста по больницам,
лазаретам и каме­рам хирургических истязаний, по тюрьмам, застенкам, логовищам
невольников, через поля битвы и места казни; если открыть перед ним все темные
обители нищеты, в которых она прячется от взоров холодного любопытства, и если
напоследок дать ему заглянуть в башню голода Уголино, то в конце концов и он,
наверное, понял бы, что это за meilleur des mondes possibles 52. Да и откуда
взял Данте материал для своего ада, как не из нашего действительного мира? И
тем не менее получился весьма порядочный ад. Когда же, наоборот, перед ним
возникла задача изобразить небеса и их блаженство, то он оказался в неодолимом
затруднении именно потому, что наш мир не дает материала ни для чего подобного.
Вот почему Данте не оставалось ничего другого, как воспроизвести перед нами
вместо наслаждений рая те поучения, которые достались ему там в удел от его
прародителя, от Беатриче и разных святых. Это достаточно показывает, каков наш
мир.

[БЕССОВЕСТНОСТЬ ОПТИМИЗМА]

[…] Оптимизм, если только он не бессмысленное словоиз­вержение
таких людей, за плоскими лбами которых не обитает ничего, кроме слов,
представляется мне не только нелепым, но и постине бессовестным воззрением,
горькой насмешкой над невыра­зимыми страданиями человечества (стр. 336—337).

[В ЧЕЛОВЕКЕ ЭГОИЗМ ДОСТИГАЕТ ВЫСШЕЙ СТЕПЕНИ.

«ВОЙНА ВСЕХ ПРОТИВ ВСЕХ»]

[…] В то время как всякий непосредственно дан самому себе
как целая воля и целое представляющее, остальные даны ему прежде всего только в
качестве его представлений; вот почему собственное существо и его сохранение
важнее для него, чем все остальные, взятые вместе. На свою собственную смерть
всякий смотрит как на конец мира, между тем как известие о смерти своих
знакомых он выслушивает довольно равнодушно, если только она не задевает его
личных интересов. В сознании, под­нявшемся на самую высокую ступень, в сознании
человеческом, эгоизм, как и познание, страдание, удовольствие, должен был тоже
достигнуть высшей степени, и обусловленное им сопер­ничество индивидуумов
проявляется самым ужасным образом. Мы видим его повсюду, как в мелочах, так и в
крупном; мы видим его и в страшных событиях — в жизни великих тиранов и злодеев
и в опустошительных войнах; мы видим его и в смешной форме — там, где оно
служит сюжетом комедии и очень своеобразно отражается в самолюбии и суетности,
которые так не­сравненно постиг и описал in abstracto 53 Ларошфуко; мы видим
его в истории мира и в собственной жизни. Но явственнее всего оно тогда, когда
любое собрание людей освобождается от всякого закона и порядка: сейчас же
наглядно выступает то bellum omnium contra omnes54, которое прекрасно изобразил
Гоббс в первой главе De cive55 (стр. 344).

[НЕСПОСОБНОСТЬ ГОСУДАРСТВА К ПОЛНОМУ ПРЕОДОЛЕНИЮ ЭГОИЗМА,
ЗЛА И СТРАДАНИЙ]

[…] Мы признали в государстве средство, с помощью которого
эгоизм, вооруженный разумом, старается избегнуть своих же собственных дурных
последствий, направляющихся против него самого; при этом каждый споспешествует
благу всех, так как ви­дит, что в последнем заключается и его собственное. Если
бы государство вполне достигло своей цели, то оно, будучи в состоя­нии
посредством объединенных в нем человеческих сил все более и более покорять себе
и остальную природу, в конце концов унич­тожило бы всякого рода злополучия и
могло бы до известной сте­пени обратиться в нечто похожее на кисельное царство.
Но, во-первых, оно все еще очень далеко от этой цели; во-вторых, дру­гие все
еще бесчисленные горести, присущие жизни как таковой, по-прежнему держали бы ее
во власти страдания, и если бы даже все они и были устранены, то каждое место,
покинутое заботами, сейчас же занимала бы скука; в-третьих, государство никогда
и не может совершенно подавить раздора индивидуумов, так как он в мелочах
дразнит там, где его изгоняют в крупном; и, наконец, Эрида 56, благополучно
вытолкнутая изнутри, напосле­док обращается к внешней границе: изгнанная
государственным укладом как соперничество индивидуумов, она возвращается извне
как война народов и, подобно возросшему долгу, требует сразу и в большой сумме
тех кровавых жертв, которые в мелочах были отторгнуты у нее разумной
предусмотрительностью. И если даже предположить, что умудренное опытом
тысячелетий чело­вечество все это наконец одолеет и устранит, то последним
результатом оказался бы действительный избыток населения всей планеты, а весь
ужас этого может себе теперь представить только смелое воображение (стр. 363).

[ЭТИКА СОСТРАДАНИЯ И ПРЕОДОЛЕНИЕ ЭГОИЗМА]

[…] Из того же источника, откуда вытекают всякая доброта,
любовь, добродетель и великодушие, исходит наконец и то, что я называю
отрицанием воли к жизни.

[…] Если в глазах какого-нибудь человека пелена Майи 57,
principium individuationis 58, стала так прозрачна, что он не делает уже
эгоистической разницы между своей личностью и чужой, а страдание других
индивидуумов принимает так же близко к сердцу, как и свое собственное, и потому
не только с вели­чайшей радостью предлагает свою помощь, но даже готов жертво­вать
собственным индивидуумом, лишь бы спасти этим несколько чужих, то уже
естественно, что такой человек, во всех существах узнающий себя, свое
сокровенное и истинное Я, должен и бес­конечные страдания всего живущего
рассматривать как свои собс­твенные и приобщить себя несчастию Вселенной. Ни
одно стра­дание ему не чуждо более. Все горести других, которые он видит и так
редко может облегчить, все горести, о которых он узнает косвенно, и даже те,
которые он считает только воз­можными, действуют на его дух как личные. Уже не
об изменчивом счастье и горе своей личности думает он, как это делает человек,
еще одержимый эгоизмом; нет все одинаково близко ему, ибо он прозрел в
principium individuationis. Он познает целое, пос­тигает его сущность и находит
его погруженным в вечное исчез­новение, ничтожное стремление, внутреннее
междоусобие и по­стоянное страдание, и всюду, куда бы ни кинул он взоры, видит
он страждущее человечество, страждущих животных и преходя­щий мир. И все это
лежит теперь к нему в такой же близи, как для эгоиста его собственная личность.
И разве может он, увидев мир таким, тем не менее утверждать эту жизнь
постоянной деятель­ностью воли и все теснее привязываться к ней, все теснее
прижимать ее к себе.— Если тот, кто еще находится во власти principii
individuationis, эгоизма, познает только отдельные вещи и их отношение к его
личности, и они поэтому служат источником все новых и новых мотивов для его
хотения, то, наоборот, описанное познание целого, сущности вещей в себе,
становится квиетивом59 всякого хотения. Воля отворачивается от жизни; она
содрогается теперь перед ее радостями, в которых видит ее утверждение. Человек
доходит до состояния добровольного отречения, резигнации, истинной
безмятежности и совершенного отсутствия желаний (стр. 392—394).

[УКРОЩЕНИЕ ВОЛИ И ПЕРЕХОД К ЧИСТОМУ ПОЗНАНИЮ]

[…] Легко понять, как блаженна должна быть жизнь того, чья
воля укрощена не на миг, как при эстетическом наслаждении, а навсегда и даже
совсем погасла вплоть до той последней тлеющей искры, которая поддерживает тело
и потухнет вместе с ним. Такой человек, одержавший наконец решительную победу
после долгой и горькой борьбы с собственной природой, оста­ется еще на земле
лишь как существо чистого познания, как неомраченное зеркало мира. Его ничто
уже больше не может удручать, ничто не волнует, ибо все тысячи нитей хотения,
которые связывают нас с миром и в виде алчности, страха, зависти, гнева влекут
нас в беспрерывном страдании туда и сюда, эти нити он обрезал. Спокойно и
улыбаясь оглядывается он на призраки этого мира, которые некогда могли
волновать и терзать его душу, но которые теперь для него столь же безразличны,
как шахматные фигуры после игры, как сброшенные поутру маскарадные костюмы,
тревожившие и манившие нас в ночь карнавала. Жизнь и ее образы носятся теперь
перед ним как мимолетные видения подобно легким утренним грезам чело­века
наполовину проснувшегося, — грезам, сквозь которые уже просвечивает
действительность и которые не могут больше обма­нывать: и как они, так
испаряются наконец и эти видения, без насильственного перехода (стр. 405—406).

[САМОУБИЙСТВО НЕ ОТРИЦАНИЕ БОЛИ, А ЯВЛЕНИЕ МОГУЧЕГО ЕЕ
УТВЕРЖДЕНИЯ]

[…] Самоубийство. Нисколько не будучи отрицанием воли,
оно, напротив — феномен могучего утверждения ее. Ибо сущность от­рицания
состоит в том, что человек отвергает не муки жизни, а наслаждения. Самоубийца
хочет жизни и недоволен только условиями, при которых она ему дана. Поэтому он
отказывается вовсе не от воли к жизни, а только от самой жизни, раз­рушая ее
отдельное проявление.

[БЕСПЛОДНОСТЬ И БЕЗУМИЕ САМОУБИЙСТВА, САМОУБИЙСТВО НЕ
ЗАТРАГИВАЕТ ВЕЩИ В СЕБЕ]

[…] Самоубийство, добровольное разрушение одного частного
явления, не затрагивающее вещи в себе, которая остается незыб­лемой, как
незыблема радуга, несмотря на быструю смену своих мимолетных носителей-капель,
— самоубийство представляет со­бой совершенно бесплодный и безумный поступок.
Но кроме того, оно — шедевр Майи, как самое вопиющее выражение разлада,
противоречия воли к жизни с самой собой. Как это противо­речие мы встречали уже
среди низших проявлений воли, где оно выражалось в беспрестанной борьбе всех
обнаружений сил при­роды и всех органических индивидуумов — борьбе из-за
материи, времени и пространства; как оно с ужасающей явственностью все более и
более выступало на восходящих ступенях объекти­вации воли,— так, наконец, на
высшей ступени, которая есть идея человека, оно достигает особой энергии; и
здесь не только истребляют друг друга индивидуумы, представляющие собой одну и
ту же идею, но и один и тот же индивидуум объявляет войну самому себе, и
напряженность, с которой он хочет жизни и с которой отражает ее помеху —
страдание, доводит его до самоуничтожения, так что индивидуальная воля скорее
разрушит своим актом тело, т. е. свою же собственную видимость, чем страдание
сломит волю (стр. 413—415).

[ПОЗНАНИЕ ВОЛЕЙ СВОЕЙ СУЩНОСТИ —

 ЕДИНСТВЕННОЕ ПРОЯВЛЕНИЕ СВОБОДЫ ВОЛИ]

[…] Как раз то, что христианские мистики называют бла­годатью
и возрождением, служит для нас единственным непосред­ственным проявлением
свободы воли. Оно наступает лишь тогда, когда воля, достигнув познания своей
сущности, обретает для себя в результате этого познания квиетив и тем
освобождается от действия мотивов, лежащего в сфере другого способа поз­нания,
объектами которого служат только явления. Возможность такого обнаружения
свободы составляет величайшее преимущес­тво человека, вовеки чуждое животному,
так как ее, этой воз­можности, условием является обдуманность разума, которая
позволяет независимо от впечатлений настоящего озирать жизнь в ее целом.
Животное лишено всякой возможности свободы, как лишено даже и возможности
действительного, т. е. обдуман­ного выбора решений, предваряемого законченным
конфликтом мотивов, которые для этого должны были бы быть отвлеченными
представлениями. Поэтому с такой же точно необходимостью, с какой камень падает
на землю, голодный волк вонзает свои зубы в мясо дичины, не имея возможности
познать, что он одновременно и терзаемый, и терзающий. Необходимость — цар­ство
природы, свобода — царство благодати (стр. 419—420).

[УГАШЕНИЕ ВОЛИ К ЖИЗНИ. ВМЕСТЕ СО СВОБОДНЫМ ОТРИЦАНИЕМ ВОЛИ
УПРАЗДНЯЮТСЯ ВСЕ ЯВЛЕНИЯ]

Если мы […] познали внутреннюю сущность мира как волю и во
всех его проявлениях увидели только ее объектность, которую про­следили от
бессознательного порыва темных сил природы до созна­тельной деятельности
человека, то мы никак не можем избегнуть вывода, что вместе со свободным
отрицанием, отменой воли, уп­раздняются и все те явления, то беспрестанное
стремление и иска­ние без цели и без отдыха, на всех ступенях объектности, в которых
и через которые существует мир, упраздняется раз­нообразие преемственных форм,
упраздняются с волей все ее проявления и, наконец, общие формы последнего,
время и пространство, как и последняя основная форма его — субъект и объект.
Нет воли — нет представления, нет мира.

[РАСТВОРЕНИЕ В НИЧТО И ПОЛНОЕ УСПОКОЕНИЕ ДУХА]

Пред нами остается, конечно, только ничто. Но ведь то, что
противится этому растворению в ничто, наша природа, есть именно только воля к
жизни, которой являемся мы сами, как и она является нашим миром. То, что нас
так страшит ничто, есть лишь иное выражение того, что мы так сильно хотим жизни
и сами не что иное, как эта воля, и не знаем ничего, кроме нее.

Но если мы от нашей личной нужды и зависимости обратим свои
взоры на тех, которые преодолели мир, в которых воля, достигнув полного
самопознания, вновь нашла себя во всем и затем свободно сама себя отринула и
которые ожидают только момента, когда они увидят, как исчезнет ее последняя
искра и с нею тело, которое она животворит, то вместо беспрестанной борьбы и
сутолоки, вместо вечного перехода от желания к страху и от радости к страданию,
вместо никогда не удовлетворяемой и никогда не замирающей надежды, в чем и
проходит сон жизни водящего человека, — вместо всего этого нам предстанет тот мир,
который выше всякого разума, та полная тишь духа, тот глубокий покой,
несокрушимое упование и ясность, одно только отражение которых на лице, как его
воспроизвели Рафаэль и Корреджо, есть полное и надежное Евангелие: осталось
только познание, воля исчезла (стр. 426—427).

Шопенгауэр А. Мир как воля и пред­став-

ление II Антология мировой фило­софии:

В 4т. М., 1971. Т. 3. С. 698—704

.

Назад

НЕТ КОММЕНТАРИЕВ

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ