ДОПОЛНЕНИЕ. ОПРЕДЕЛЕНИЕ ГРЕХА ПРЕДПОЛАГАЕТ ВОЗМОЖНОСТЬ ВОЗМУЩЕНИЯ; ОБШИЕ ЗАМЕЧАНИЯ О ВОЗМУЩЕНИИ :: vuzlib.su

ДОПОЛНЕНИЕ. ОПРЕДЕЛЕНИЕ ГРЕХА ПРЕДПОЛАГАЕТ ВОЗМОЖНОСТЬ ВОЗМУЩЕНИЯ; ОБШИЕ ЗАМЕЧАНИЯ О ВОЗМУЩЕНИИ :: vuzlib.su

1
0

ТЕКСТЫ КНИГ ПРИНАДЛЕЖАТ ИХ АВТОРАМ И РАЗМЕЩЕНЫ ДЛЯ ОЗНАКОМЛЕНИЯ


ДОПОЛНЕНИЕ. ОПРЕДЕЛЕНИЕ ГРЕХА ПРЕДПОЛАГАЕТ ВОЗМОЖНОСТЬ ВОЗМУЩЕНИЯ; ОБШИЕ
ЗАМЕЧАНИЯ О ВОЗМУЩЕНИИ

.

ДОПОЛНЕНИЕ. ОПРЕДЕЛЕНИЕ ГРЕХА ПРЕДПОЛАГАЕТ ВОЗМОЖНОСТЬ
ВОЗМУЩЕНИЯ; ОБШИЕ ЗАМЕЧАНИЯ О ВОЗМУЩЕНИИ

* «Возмущение» — дат.: Forargelse, букв.: «досада».

Это противопоставление греха и веры преобладает в христианстве
и преобразует все этические концепции, христианизируя их, так что они тем самым
приобретают большую выпуклость. Это противопоставление основывается на главном
критерии христианина: существует он или нет перед Богом, — это критерий,
предполагающий другой, который, в свою очередь, является решающим для
христианства: абсурд, парадокс, возможность возмущения. Присутствие этого
критерия имеет крайнюю важность всякий раз, когда желают определить
христианство, ибо именно возмущение защищает христианство против всякой
спекуляции. Где же обнаруживается здесь возможность возмущения? Ну прежде всего
в том, что реальность человека должна существовать как реальность Отдельного,
Единичного перед Богом, а также во втором моменте, вытекающем из этого первого,
— что его грех должен заботить Бога. Такое интимное общение Отдельного и Бога
никогда не пришло бы в голову философам, — они всего лишь воображаемо обобщают
индивидов в пространстве. Все это привело к изобретению неверующего
христианства, согласно которому грех есть грех, так что существует он или нет
перед Богом, ничего не добавляет ему и ничего не отнимает. Короче, при этом
стараются избавиться от критерия «перед Богом», изобретая ради этой цели некую
мудрость, которая в целом, как ни странно, возвращается к тому, что обычно
считается высшей мудростью, то есть к древнему язычеству.

Сколько раз уже твердили, что христианством возмущаются по
причине его мрачных потемок, его суровости и так далее… Но разве не пришло
время наконец объяснить, что если люди возмущаются против христианства, то это
потому, что оно слишком возвышенно, мера его — не человеческая мера, поскольку
оно желает создать из человека столь необычное существо, что человек уже не
способен его понять. Здесь существенно также то, что мог бы прояснить простой
психологический трактат о том, что такое возмущение, — он показал бы в целом
всю абсурдность защиты христианства, откуда изъято возмущение, и он показал бы
также всю глупость или бесстыдство того положения, когда забыты сами заповеди
Христа, его столь частые и столь настойчивые предупреждения относительно
возмущения, когда он сам указывает нам его возможность и необходимость; ибо как
только его возможность перестает быть необходимой, как только она перестает
быть вечной и существенной частью христианства, сам Христос оказывается впавшим
в человеческую бессмыслицу, суетливо расточая напрасные советы относительно
этого возмущения, вместо того чтобы его подавить.

Вообразим себе бедного поденщика и самого могущественного
императора в мире, предположим, что этот властелин внезапно по своему капризу
послал за тем, кто никогда и не подозревал и «чье сердце никогда не осмелилось
бы постичь»*, что император вообще знает о его существовании, за тем, кто
считал невыразимым счастьем хотя бы один раз увидеть императора, — о чем он
рассказывал бы своим детям и внукам как о главном событии своей жизни, —
вообразим теперь, что император послал за ним и сообщил ему, что желает видеть
его своим зятем, — что случилось бы с ним? Ну конечно, поденщик, как и всякий
из людей, был бы этим немного или же весьма смущен, потрясен, стеснен, все это
показалось бы ему (и это вполне по-человечески) весьма странным, безумным, он
не осмелился бы никому шепнуть об этом ни словечка, уже сам внутри склоняясь к
объяснению, которое не замедлили бы выдвинуть многие из его соседей: что
император хочет просто подшутить над ним, что весь город будет над этим
смеяться, газеты поместят на него карикатуры, а кумушки будут торговать
песенкой о его обручении с дочерью властителя. Но разве возможность стать зятем
императора не может представиться близкой, осязаемой реальностью? И поденщик
мог бы увериться всеми своими чувствами, серьезно ли это для императора, или же
он хочет лишь посмеяться над беднягой, сделать его несчастным до конца дней и
довести его до дома умалишенных; ибо здесь имеется некий quid minis **, который
слишком легко обращается в собственную противоположность. Поденщик легко мог бы
понять мелкий знак внимания, да и город счел бы его приемлемым, вся хорошо
воспитанная и респектабельная публика, все торговки песенками, короче, все пять
раз по 100 тысяч душ этого большого города, — весьма большой город, несомненно,
по количеству жителей, но почти захолустное местечко, если судить по умению
понять и оценить необычное; так или иначе, жениться на дочери императора — это
все же явный перебор. И предположим теперь некую реальность, не внешнюю, но
внутреннюю, не имеющую в себе ничего материального, которая привела бы
поденщика к уверенности, попросту говоря, к вере, от которой зависело бы теперь
все; хватило бы ему смиренного мужества, чтобы осмелиться в это поверить (а
мужество без смирения никогда не помогает верить), и сколькие из поденщиков
могли бы иметь такое мужество? А ведь тот, кто не имел бы его, непременно
возмутился бы; такое необычное положение он, пожалуй, счел бы личным
оскорблением. А может быть, он простодушно признался бы: «Это все вещи чересчур
высокие для меня, их не стоит вбивать себе в голову; по правде сказать, все это
кажется мне безумием».

* См.; Павед. 1. Поел, к Коринфянам: 2,9: «Но, как написано:
не видел того глаз, не слышало ухо, и не приходило то на сердце человеку, что
приготовил Бог любящим Его».

** лат.: «нечто, что явно чересчур», «нечто чрезмерное».

Ну а само христианство! Урок, который оно преподает, состоит
в том, что этот индивид, как и всякий индивид, как любой другой — будь то муж,
жена, служанка, министр, купец, цирюльник, ученая крыса и так далее, — что этот
индивид существует перед Богом, — этот индивид, который, возможно, всю жизнь
гордился бы, что один раз поговорил с королем, — этот самый человек, который
должен был бы уже быть кем-то, чтобы дружески общаться с тем или этим лицом, —
этот человек существует перед Богом, может говорить с Богом, когда этого
пожелает, будучи всегда уверенным, что его услышат, и именно ему предлагают
жить в тесном общении с Богом! Более того: именно для этого человека, и для
него тоже, Бог пришел в мир, позволил себе воплотиться, страдал и умер; и
именно Бог страдания просит его и почти умоляет, чтобы он соизволил принять эту
помощь, которая ему предложена! Поистине, если есть в мире что-то, отчего можно
потерять разум, то разве не это? А тот, кто не осмеливается поверить в это в
силу отсутствия смиренного мужества, возмущается. Но если он возмущен, это
значит, что все это чересчур высоко для него, что он не может вместить это у
себя в голове, а это, в свою очередь, значит, что он не может говорить об этом
искренне, вот почему ему приходится устранять это, делать из этого ничто,
безумие, глупость — настолько это, по-видимому, душит его.

Ведь что такое возмущение? Оно причастно несчастному
восхищению, родственному зависти, однако же такой зависти, которая обращается
против нас самих, более того, которая ни против кого столь не ожесточается, как
против самой себя. В своей сердечной узости естественный человек не способен
позволить себе то необычное, что приуготовил ему Бог, потому он возмущается.
Возмущение варьирует сообразно страсти, с которой человек восхищается. Более
прозаичные натуры, лишенные воображения и страсти, а стало быть, и лишенные
больших способностей восхищаться, конечно же возмущаются, однако ограничиваются
при этом тем, что говорят: «Это вещи, которые у меня в голове не помещаются, а
потому я их просто оставлю». Так говорят скептики. Однако чем больше у человека
страсти и воображения, чем больше он в некотором смысле приближается к вере, то
есть к возможности верить, когда при этом смиряются от восхищения перед
необычным, тем больше его возмущение обращается против этого необычного, вплоть
до того, что он старается непременно выкорчевать его, уничтожить и втоптать в
грязь.

Истинной науки возмущения не постигнешь, не изучив
человеческую зависть, — исследование, так сказать, сверх программы, но которое
я все же провел, и в глубине души я им горжусь. Зависть — это восхищение,
которое притворяется. Тот восхищенный, который чувствует невозможность счастья,
состоящего в том, чтобы уступить своему восхищению, берет на себя роль
завистника. Теперь он говорит иным языком, в котором то, чем он в глубине души
восхищается, уже ничего не значит, является всего лишь жалкой глупостью,
странностью, экстравагантностью. Восхищение — это счастливая самоотдача, а
зависть — несчастное обретение заново своего Я.

То же самое и с возмущением: ибо то, что между человеком и человеком
является восхищением-завистью, становится поклонением-возмущением между
человеком и Богом. Квинтэссенция всей человеческой мудрости — это ne quid
nimis; она не золотая, но как бы позолоченная; потому чрезмерность или
недостаток все портит. Этот товар переходит из рук в руки подобно мудрости, его
оплачивают восхищением; курс его не подвержен колебаниям, ибо все человечество
гарантирует его ценность. И если порой появляется гений, немного превосходящий
эту посредственность, мудрецы объявляют его… безумцем. Однако христианство
гигантским прыжком выходит за пределы этого ne quid nimis, прыгая прямо в
абсурд; именно отсюда оно исходит… и здесь уходит возмущение.

Теперь видна вся поразительная глупость (если можно
обозначить это как нечто необычное) защиты христианства, защиты, которая лишь
выдает жалкое знание человека; видно также, как эта тактика, еще как бы
бессознательно, играет на руку возмущению, делая из христианства нечто столь
жалкое, что его приходится защищать, чтобы спасти. Поистине верно, что в
истории христианства первый изобретатель защиты христианства — это, по сути,
еще один Иуда; он также предавал поцелуем, но это поцелуй глупости. Защита
всегда дискредитирует. Предположим, что некто имеет сокровищницу, полную
золота, и желает раздать все монеты из нее бедным, — если он при этом будет
настолько глуп, что начнет свое благотворительное предприятие с защиты,
доказывая в трех пунктах все, что в нем возможно защищать, — он не успеет еще
сделать это, как люди усомнятся в том, действительно ли столь хорошо то, что он
делает. А как же с христианством? Я объявляю неверующим всякого, кто его
защищает. Если он верит, воодушевление его веры никогда не является защитой,
это всегда нападение, победа; верующий — это победитель. Так обстоит дело с христианством
и возмущением. Таким образом, возможность возмущения действительно присутствует
в христианском определении греха. Она заключена в словах: «перед Богом».
Язычник, естественный человек охотно могут признать существование греха, однако
эти слова: «перед Богом», слова, без которых греха не существует, — это для них
уже чересчур. В их глазах это означало бы придавать слишком большое значение
человеческому существованию (еще и другим способом, который здесь не
разбирается); они вполне готовы признать чуть меньшее значение, но чересчур —
это, знаете, всегда чересчур.

.

Назад

НЕТ КОММЕНТАРИЕВ

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ