АРИСТОТЕЛЬ :: vuzlib.su

АРИСТОТЕЛЬ :: vuzlib.su

1
0

ТЕКСТЫ КНИГ ПРИНАДЛЕЖАТ ИХ АВТОРАМ И РАЗМЕЩЕНЫ ДЛЯ ОЗНАКОМЛЕНИЯ


АРИСТОТЕЛЬ

.

АРИСТОТЕЛЬ

Все люди от природы стремятся к знанию. Доказательство ТОМу
— влечение к чувственным восприятиям: ведь независимо от того, есть от них
польза или нет, их ценят ради них самих, и боль­ше всех зрительные восприятия,
ибо видение, можно сказать, мы предпочитаем всем остальным восприятиям, не
только ради того, чтобы действовать, но и тогда, когда мы не собираемся
что-либо делать. И причина этого в том, что зрение больше всех других чувств
содействует нашему познанию и обнаруживает много раз­личий [в вещах].

Способностью к чувственным восприятиям животные наделены от
природы, а на почве чувственного восприятия у одних не воз­никает память, а у других
возникает. И поэтому животные, обла­дающие памятью, более сообразительны и
более понятливы, не­жели те, у которых нет способности помнить; причем сообрази­тельны,
но не могут научиться все, кто не в состоянии слышать звуки, как, например,
пчела и кое-кто еще из такого рода живот­ных; научиться же способны те, кто
помимо памяти обладает еще и слухом.

Другие животные пользуются в своей жизни представлениями и
воспоминаниями, а опыту причастны мало; человеческий же род пользуется в своей
жизни также искусством и рассуждениями. Появляется опыт у людей благодаря
памяти; а именно многие вос­поминания об одном и том же предмете приобретают
значение одного опыта. И опыт кажется почти одинаковым с наукой и ис­кусством.
А наука и искусство возникают у людей через опыт. Ибо опыт создал искусство,
как говорит Пол,— и правильно гово­рит,— а неопытность — случай. Появляется же
искусство тогда, когда на основе приобретенных на опыте мыслей образуется один
общий взгляд на сходные предметы. Так, например, считать, что Каллию при
такой-то болезни помогло такое-то средство и оно же помогло Сократу и также в
отдельности многим,— это дело опыта; а определить, что это средство при
такой-то болезни по­могает всем таким-то и таким-то людям одного какого-то
склада (например, вялым или желчным при сильной лихорадке),— это дело
искусства.

В отношении деятельности опыт, по-видимому, ничем не отли­чается
от искусства; мало того, мы видим, что имеющие опыт преуспевают больше, нежели
те, кто обладает отвлеченным зна­нием (logon echein), но не имеет опыта.
Причина этого в том, что опыт есть знание единичного, а искусство — знание
общего, всякое же действие и всякое изготовление относится к единичному: ведь
врачующий лечит не человека [вообще], разве лишь привходя­щим образом, а Каллия
или Сократа или кого-то другого из тех, кто носит какое-то имя,— для кого быть
человеком есть нечто при­входящее 12. Поэтому если кто обладает отвлеченным
знанием, а опыта не имеет и познает общее, но содержащегося в нем единич­ного
не знает, то он часто ошибается в лечении, ибо лечить прихо­дится единичное. Но
все же мы полагаем, что знание и понима­ние относятся больше к искусству, чем к
опыту, и считаем вла­деющих каким-то искусством более мудрыми, чем имеющих
опыт, ибо мудрость у каждого больше зависит от знания, и это потому, что первые
знают причину, а вторые нет. В самом деле, имеющие опыт знают «что», но не
знают «почему»; владеющие же искус­ством знают «почему», т. е. знают причину
13. Поэтому мы и настав­ников в каждом деле почитаем больше, полагая, что они
больше знают, чем ремесленники, и мудрее их, так как они знают причины того,
что создается. <А ремесленники подобны некоторым не­одушевленным предметам: хотя они и делают то или другое, но делают это, сами того не зная (как, например, огонь, который жжет); неодушевленные предметы в каждом таком случае дейст­вуют в силу своей природы, а ремесленники — по привычке.>14. Таким
образом, наставники более мудры не благодаря умению действовать, а потому, что
они обладают отвлеченным знанием и знают причины. Вообще признак знатока —
способность нау­чить, а потому мы считаем, что искусство в большей мере знание,
нежели опыт, ибо владеющие искусством способны научить, а имеющие опыт не
способны.

Далее, ни одно из чувственных восприятий мы не считаем муд­ростью,
хотя они и дают важнейшие знания о единичном, но они ни относительно чего не
указывают «почему», например почему огонь горяч, а указывают лишь, что он
горяч.

Естественно поэтому, что тот, кто сверх обычных чувственных
восприятий первый изобрел какое-то искусство, вызвал у людей удивление не
только из-за какой-то пользы его изобретения, но и как человек мудрый и
превосходящий других. А после того как было открыто больше искусств, одни — для
удовлетворения необходимых потребностей, другие — для времяпрепровождения,
изобретателей последних мы всегда считаем более мудрыми, не­жели изобретателей
первых, так как их знания были обращены не на получение выгоды. Поэтому, когда
все такие искусства были созданы, тогда были приобретены знания не для
удовольствия и не для удовлетворения необходимых потребностей, и прежде всего в
тех местностях, где люди имели досуг. Поэтому математичес­кие искусства были
созданы прежде всего в Египте, ибо там было предоставлено жрецам время для
досуга.

В «Этике» уже было сказано, в чем разница между искусством,
наукой и всем остальным, относящимся к тому же роду 15; а цель рассуждения —
показать теперь, что так называемая мудрость, по общему мнению, занимается
первыми причинами и началами. Поэ­тому, как уже было сказано ранее, человек, имеющий
опыт, счи­тается более мудрым, нежели те, кто имеет [лишь] чувствен­ные
восприятия, а владеющий искусством — более мудрым, не­жели имеющий опыт,
наставник — более мудрым, нежели ремес­ленник, а науки об умозрительном
(theoretikai) — выше искусств творения (poietikai). Таким образом, ясно, что
мудрость есть наука об определенных причинах и началах.

Аристотель. Метафизика/ /Сочинения. В 4 т. М., 1975. Т. 1.
С. 65-67

Что такое наука — если нужно давать точные определения, а не
следовать за внешним сходством, ясно из следующего. Мы все предполагаем, что
известное нам по науке не может быть и таким и инаким; а о том, что может быть
и так и иначе, когда оно вне [нашего] созерцания, мы уже не знаем, существует
оно или нет. Таким образом, то, что составляет предмет научного знания (to
episteton), существует с необходимостью, а значит, вечно, ибо все существующее
с безусловной необходимостью вечно, вечное же не возникает и не уничтожается
16.

Далее, считается, что всякой науке нас обучают (didakte), a
предмет науки — это предмет усвоения (matheton). Как мы утверждали и в
«Аналитиках», всякое обучение, исходя из уже поз­нанного, [прибегает] в одном
случае к наведению, в другом — к умозаключению, [т. е. силлогизму]. При этом
наведение — это [исходный] принцип, и [он ведет] к общему, а силлогизм исходит
из общего. Следовательно, существуют принципы, [т. е. посылки], из которых
выводится силлогизм и которые не могут быть полу­чены силлогически, а значит,
их получают наведением.

Итак, научность (episteme) — это доказывающий, [аподикти­ческий]
, склад (сюда надо добавить и другие уточнения, данные в «Аналитиках»), ибо
человек обладает научным знанием, когда он в каком-то смысле обладает верой и
принципы ему известны 17. Если же [принципы известны ему] не больше вывода, он
будет обладать наукой только привходящим образом… *

6 (VI). Поскольку наука — это представление (hypolepsis)
общего и существующего с необходимостью, а доказательство (ta apodeikta) и
всякое инознание исходит из принципов, ибо наука следует [рас] суждению (meta
logoy), постольку прин­цип предмета научного знания (toy epistetoy) не
относится ни [к ведению] науки, ни [тем более] — искусства и рассудитель­ности.
Действительно, предмет научного знания — [это нечто] доказываемое (to
apodeikton), а [искусство и рассудитель­ность] имеют дело с тем, что может быть
и так и иначе. Даже муд­рость не для этих первопринципов, потому что мудрецу
свойственно в некоторых случаях пользоваться доказательствами. Если же то,
благодаря чему мы достигаем истины и никогда не обма­нываемся относительно
вещей, не могущих быть такими и инакими или даже могущих, это наука,
рассудительность, мудрость и ум и ни одна из трех [способностей] (под тремя я
имею в виду рас­судительность, науку и мудрость) не может [приниматься в рас­чет
в этом случае], остается [сделать вывод], что для [перво]-принципов существует
ум 18.

7 (VII). Мудрость в искусствах мы признаем за теми, кто бе­зупречно
точен в [своем] искусстве; так, например, Фидия мы при­знаем мудрым камнерезом,
а Поликлета — мудрым ваятелем ста­туй, подразумевая под мудростью, конечно, не
что иное, как добро­детель, [т. е. совершенство] 19, искусства. Однако мы
уверены, что существуют некие мудрецы в общем смысле, а не в частном и ни в
каком другом, как Гомер говорит в «Маргите»:

* — выводы из принципов — эмпирические
факты.

Боги не дали ему землекопа и пахаря мудрость, Да и другой
никакой *.

Итак, ясно, что мудрость — это самая точная из наук. А
значит, должно быть так, что мудрец не только знает [следствия] из прин­ципов,
но и обладает истинным [знанием самих] принципов (peri tas arkhas aletheyein).

Мудрость, следовательно, будет умом и наукой, словно бы заг­лавной
наукой о том, что всего ценнее. Было бы нелепо думать, будто либо наука о
государстве, либо рассудительность — самая важная [наука], поскольку человек не
есть высшее из всего в мире. Далее, если «здоровое» и «благое» для людей и рыб
различно, но «белое» и «прямое» всегда одно и то же, то и мудрым все бы
признали одно и то же, а «рассудительным» разное. Действительно, рассу­дительным
назовут того, кто отлично разбирается в том или ином деле, (касающемся [его]
самого), и предоставят это на его усмот­рение. Вот почему даже иных зверей
признают «рассудительны­ми», а именно тех, у кого, видимо, есть способность
предчувствия того, что касается их собственного существования. Так что ясно,
что мудрость и искусство управлять государством не будут тожде­ственны, ибо
если скажут, что [умение разбираться] в собственной выгоде есть мудрость, то
много окажется мудростей, потому что не существует одного [умения] для
[определения] блага всех жи­вых существ совокупно, но для каждого — свое, коль
скоро и вра­чебное искусство тоже не едино для всего существующего.

А если [сказать], что человек лучше [всех] прочих живых су­ществ,
то это ничего не меняет, ибо даже человека много божест­веннее по природе
другие вещи, взять хотя бы наиболее зримое — [звезды], из которых состоит небо
(kosmos).

Из сказанного, таким образом, ясно, что мудрость — это и
науч­ное знание, и постижение умом вещей по природе наиболее цен­ных. Вот
почему Анаксагора и Фалеса и им подобных признают мудрыми, а рассудительными
нет, так как видно, что своя собст­венная польза им неведома, и признают, что
знают они [предметы] совершенные, достойные удивления, сложные и божественные,
однако бесполезные, потому что человеческое благо они не иссле­дуют.

8. Рассудительность же связана с человеческими делами и с
тем, о чем можно принимать решение; мы утверждаем, что дело рассудительного —
это, прежде всего, разумно принимать решения (to ey boyleyesthai), а решения не
принимают ни о вещах, которым невозможно быть и такими и инакими, ни о тех, что
не имеют известной цели, причем эта цель есть благо, осуществимое в по­ступке.
А безусловно способный к разумным решениям (eyboylos) тот, кто благодаря
расчету (kata ton logismon) умеет добиться высшего из осуществимых в поступках
блага для человека.

И не только с общим имеет дело рассудительность, но ей сле­дует
быть осведомленной в частных [вопросах], потому что она направлена на поступки,
а поступок связан с частными [обстоя­тельствами]. Вот почему некоторые, не
будучи знатоками [общих вопросов], в каждом отдельном случае поступают лучше
иных зна­токов [общих правил] и вообще опытны в других вещах. Так, если, зная,
что постное мясо хорошо переваривается и полезно для здоровья, не знать, какое
[мясо бывает] постным, здоровья не до­биться, и скорее добьется [здоровья] тот,
кто знает, что (постное и) полезное для здоровья [мясо] птиц.

Итак, рассудительность направлена на поступки, следовате­льно,
[чтобы быть рассудительным], нужно обладать [знанием] и того и другого [— и
частного, и общего] или даже в большей степени [знанием частных вопросов].
Однако ив этом случае

* Маргит — фольклорный образ «дурака».

имеется своего рода управляющее (arkhitektonike) [знание,
или искусство, т. е. политика]. И государственное [искусство], и рассу­дительность
— это один и тот же склад, хотя эти понятия и не тож­дественны21.

(VIII). Рассудительность в делах государства (politike
phronesis) [бывает двух видов]: одна как управляющая представляет собою
законодательную [науку], другая как имеющая дело с част­ными [вопросами] носит
общее название государственной нау­ки, причем она предполагает поступки и
принимание решений, ибо что решено голосованием [народного собрания] как послед­няя
данность (to eskhaton) осуществляется в поступках. Поэто­му только об этих
людях говорят, что они занимаются госу­дарственными делами, так как они
действуют подобно ремеслен­никам 22.

Вместе с тем, согласно общему мнению, рассудительностью по преимуществу
является та, что связана с самим человеком, причем с одним; она тоже носит
общее имя «рассудительность». А из тех [рассудительностей, что направлены не на
самого ее об­ладателя], одна хозяйственная, другая законодательная, третья
государственная, причем последняя подразделяется на рассуди­тельность в
принимании решений и в судопроизводстве.

9. Итак, знание [блага] для себя будет одним из видов по­знания
23, но он весьма отличается от прочих. И согласно общему мнению, рассудителен
знаток собственного блага, который им и за­нимается; что же до государственных
мужей, то они лезут в чужие дела. Потому Еврипид и говорит:

Я рассудительный? да я бы мог без суеты

И вместе с многими причисленный к полку

И долю равную иметь.

Но те, кто лучше, дело есть кому везде…*

Люди ведь преследуют свое собственное благо и уверены, что
это и надо делать. Исходя из такого мнения, и пришли [к убежде­нию], что эти,
[занятые своим благом люди], рассудительные, хотя собственное благо, вероятно,
не может существовать независимо от хозяйства и устройства государства. Более
того, неясно и под­лежит рассмотрению, как нужно вести свое собственное
хозяйство.

Сказанное ** подтверждается также и тем, что молодые люди
становятся геометрами и математиками и мудрыми в подобных предметах, но, по
всей видимости, не бывают рассудительными. Причина этому в том, что
рассудительность проявляется в част­ных случаях, с которыми знакомятся на
опыте, а молодой чело­век не бывает опытен, ибо опытность дается за долгий
срок.

Аристотель. Никомахова этика//Сочи­нения.

 В 4т. М., 1983. Т. 4. С. 175, 178— 181

*Слова Одиссея из «Филоктета»
Еврипида.

 ** То, что рассудительность имеет дело с частным.

.

Назад

ПОДЕЛИТЬСЯ
Предыдущая статьяЭлектромонтаж
Следующая статьяТ. ГОББС :: vuzlib.su

НЕТ КОММЕНТАРИЕВ

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ