Н.А. БЕРДЯЕВ :: vuzlib.su

Н.А. БЕРДЯЕВ :: vuzlib.su

48
0

ТЕКСТЫ КНИГ ПРИНАДЛЕЖАТ ИХ АВТОРАМ И РАЗМЕЩЕНЫ ДЛЯ ОЗНАКОМЛЕНИЯ


Н.А. БЕРДЯЕВ

.

Н.А. БЕРДЯЕВ

Противники социализма говорят, что социализм есть утопия и
противоречит человеческой природе. При этом остается двусмыс­ленность. Не ясно,
потому ли они не хотят социализма, что он не осуществим, утопичен, мечтателен
или он не осуществим потому, что его не хотят и сделают все, чтобы помешать его
осуществле­нию. Это совсем не то же самое сказать, что социалистический идеал
хорош и справедлив, но, к сожалению, не может быть реа­лизован, или сказать,
что социалистический идеал дурен и нена­вистен. Буржуазно-капиталистические
круги смешивают оба аргу­мента, пользуются и тем и другим. То социализм
признается, мо­жет быть, и хорошей, благородной мечтой, но не осуществимой, то
он представляется отвратительным рабством, которому нужно всеми силами
воспрепятствовать. Бесспорно, существовали социа­листические утопии, и в
социализме есть утопический элемент. Есть социалистический миф, как есть миф
демократический, либе­ральный, монархический, теократический. Но социализм не
есть утопия, социализм есть суровая реальность. Если в XIX веке социализм мог
представляться утопией, то в XX веке утопией явля­ется скорее либерализм.
Совершенно несостоятелен тот аргумент, что социализм неосуществим, потому что
он предполагает нрав­ственную высоту, которой не соответствует действительное
состоя­ние людей. Вернее было бы сказать, что социализм будет осущест­влен
именно потому, что нравственный уровень людей недостаточ­но высок, и нужна
организация общества, которая сделала бы невозможным слишком большое угнетение
человека человеком. Либеральная экономия, возлагающаяся на естественную игру
человеческих интересов, основана была на очень большом опти­мизме. Социализм же
заключает в себе элемент пессимистиче­ский, социализм не хочет возлагаться на
свободную игру сил в со­циально-экономической жизни, он пессимистически
оценивает последствия свободы в хозяйственной жизни. Нельзя ждать пре­кращения
истязания слабого сильным от нравственного совер­шенства сильного. Нельзя ждать
социальных изменений исключи­тельно от нравственного совершенствования людей.
Нужно под­держать слабого актами, изменяющими структуру общества. От­влеченный
морализм в применении к социальной жизни оказыва­ется лицемерием, он
поддерживает социальную несправедливость и зло. Общество святых не нуждалось бы
ни в каких социальных актах защиты слабого против сильного, эксплуатируемого
против эксплуататора. Социалистическое общество не есть общество святых, это как
раз есть общество людей грешных и несовершен­ных, и от него нельзя ждать
появления человеческого совер­шенства. Проблема социализма, имеющая мировое
значение, очень сложна и имеет разные стороны. Очень разной оценке под­лежат
метафизическая и духовная сторона социализма и его со­циальная и экономическая
сторона. Метафизика социализма в преобладающих его формах совершенно ложна. Она
основана на примате общества над личностью, на вере в то, что личность фор­мируется
исключительно обществом. Это есть метафизика кол­лективистическая, прельщение и
соблазн коллективизма. Социа­листы сплошь и рядом исповедуют монизм, отрицают
различие кесарева и Божиего, природно-социального и духовного. Социа­листическая
метафизика признает общее более реальным, чем индивидуальное, класс более
реальным, чем человека, видит со­циальный класс за человеком вместо того, чтобы
видеть человека за социальным классом. Тоталитарный, интегральный социализм
есть ложное миросозерцание, отрицающее духовные начала, обоб­ществляющее
человека до самой его глубины. Но социальная, экономическая сторона социализма
справедлива, есть элемен­тарная справедливость. В этом смысле социализм есть
социаль­ная проекция христианского персонализма. Социализм не есть непременно
коллективизм, социализм может быть персоналистическим, антиколлективистическим.
Только персоналистический социализм есть освобождение человека.
Коллективистический социализм есть порабощение. Социалистическое рабочее
движение обвиняют в материализме. Но забывают, что рабочие насильствен­но
ввергнуты в материю и потому легко делаются материалиста­ми. Не только
социалистическая, но и демократическая культура не имеет высокого качества, она
вульгаризирована. Это значит, что человеческие общества проходят через
необходимость разре­шить элементарные материальные вопросы человеческого суще­ствования.

Две проблемы лежат в основе социальной жизни, и нет ничего
труднее их гармонического разрешения — проблема свободы и проблема хлеба. Можно
разрешить проблему свободы, лишив человека хлеба. Один из соблазнов,
отвергнутых Христом в пус­тыне, есть соблазн превращения камней в хлеба. Тут
хлеб дела­ется порабощением человека. Все три соблазна, отвергнутые Хрис­том,
порабощают человека. Достоевский гениально выразил это в Легенде о Великом
Инквизиторе. Но ложно было бы такое истол­кование легенды, что проблема хлеба
не требует положительного решения и что должна быть одна свобода без хлеба.
Людей по­рабощают, лишая их хлеба. Хлеб есть великий символ, и с ним связана
тема социализма, тема мировая. Человек не должен стать рабом «хлеба», не должен
за «хлеб» отдать свою свободу. Это есть тема о двойственности социализма, о
двух социализмах. Социализм коллективистический, основанный на примате обще­ства
и государства над личностью, примате равенства над свобо­дой, предлагает хлеб,
отняв у человека свободу, лишив его свобо­ды совести. Социализм
персоналистический, основанный на аб­солютном примате личности, каждой личности
над обществом и государством, примате свободы над равенством, предлагает «хлеб»
всем людям, сохраняя за ними свободу, не отчуждая от них сове­сти. Иногда это
формулируется так, что за свободу социализм демократический, против свободы —
социализм авторитарный. Это различение не идет в глубь вопроса. Демократия есть
относи­тельная форма. Ценность же личности и свободы имеет абсолют­ное
значение. Демократия, с одной стороны, означает суверен­ность народа,
господство большого числа, и в этом смысле она скорее неблагоприятна для
личности и свободы. Но с другой сто­роны, демократия означает самоуправление человека,
права чело­века и гражданина, свободу человека, и в этом смысле она имеет
вечное значение. Люди XVIII и XIX веков искали освобождения человека в
обществе, т. е. верили, что общество должно сделать человека свободным. Но
возможна совсем иная постановка проб­лемы. Можно искать освобождения человека
не в обществе, а в Боге, и, значит, освобождения человека и от власти общества.
Это противоположно социальному монизму, который неизбежно приводит к рабству и
предполагает дуалистический момент, не­выводимость духа из общества. Можно было
бы установить два типа социализма, рабский и свободный, в более современной тер­минологии.
Рабский, всегда коллективистический и этатический социализм есть социализм
фашистский. Это совершенно обнару­живается происходящими в мире процессами, в
которых выявля­ются предельные начала. Фашистский социализм, в котором обна­руживается
империалистическая воля к могуществу, может быть «левым», это — коммунизм, и
«правым», это — национал-социа­лизм. Дурными, порабощающими являются именно
фашистские элементы в социализме, нефашистские же элементы справедливы и
заслуживают сочувствия. Фашистский социализм неизбежно приводит к царству
бюрократии. По парадоксальной диалектике уравнительное единство приводит к
образованию авторитарно-иерархического строя. Это процесс неотвратимый.
Бюрократи­зация социализма происходит не только в социализме фашист­ском, но и
в социализме, который считает себя демократическим. Социал-демократические и
социалистические партии Европы под­вергались опасности бюрократизации и
централизации. Этому противопоставить можно только реальные молекулярные
процессы в человеческом обществе, основанные на ценностях персо­нализма и
персоналистического братства людей. Это также реальная, а не формальная
демократия, т. е. самоуправление че­ловека, т. е. свобода, идущая снизу.
Социализм превращается в рабье царство вследствие все той же объективации. Этой
объ­ективации противостоит свобода, которая всегда в субъекте, а не в объекте.

Бердяев Н. О рабстве и свободе чело­века.

 Париж, 1939. С. 172—174

Социальный индивидуализм в такой же мере видит в личности,
наделенной экономической свободой и неограниченным правом собственности, орудие
общества, общественной силы и обществен­ного процветания, как и социальный
коммунизм, который имеет преимущество искреннего отрицания личности во имя
социального коллектива. В своей борьбе за освобождение труда и трудящихся
социализм не менее капитализма готов рассматривать личность как функцию
общества. И потому христианская этика враждебна этике капитализма и этике
социализма, хотя и должна признать частичную правду социализма, во всяком
случае отрицательную его правду в борьбе с капитализмом. Этически отрицательные
стороны социализма получены им по наследству от капитализма. Совершенно ложна
идея homo oeconomicus*, всегда руково­дящегося личным интересом. Этот
экономический человек создан буржуазной политической экономией и соответствует
капитали­стической этике, его не было в прошлом. Но его структуру души считают
вечной и этим аргументируют против новой социальной организации труда.

Внутренне-этическая проблема труда есть прежде всего
проблема личности, а не проблема общества. Она становится проблемой общества
лишь во вторичном плане. Труд, как прокля­тие, как добывание хлеба насущного в
поте лица, есть основная причина образования в мире социальной обыденности,
подавляю­щей личность и лишающей ее свободы и оригинальности нрав­ственных
суждений. Эта подавляющая социальная обыденность кристаллизована в строе
«капиталистическом», основанном на труде «свободном», и она может
кристаллизоваться в строе «со­циалистическом», основанном на труде
организованном. Но ника­кая социальная обыденность не понимает истоков жизни и
не может понять смысла труда. Труд создает социальную обыден­ность в условиях
греховного мира, но он связан с истоками жиз­ни, и смысл его лежит за пределами
социальной обыденности. В истоках своих и в смысле своем труд священен и
религиозно обоснован. Но все священное связано с духовной свободой. Труд
принудителен и тяжел, он стоит под властью закона, и в нем есть правда закона.
Но он может переживаться личностью как искупление, он может переживаться в
духовной свободе, и тогда падает на него иной свет. Тогда принудительный закон
труда превращается в духовную свободу. И эта духовная свобода всегда открыта
для личности, и ее не может лишить никакая социальная обыденность. Общество
требует от личности труда в разнообраз­ных формах, от принудительного рабского
труда до принуди­тельного социально организованного труда. Но личность, как сво­бодный
дух, переживает труд как свою личную судьбу, как свобо­ду, принявшую на себя
бремя греховного мира. Этим не исчер­пывается духовное, определяющееся изнутри,
а не извне отноше­ние к труду. Личность может переживать труд как свое
призвание в мире, может претворять труд в творчество, т. е. выявлять истин­ное
онтологическое ядро труда, лежащее глубже той социальной обыденности, которая
превращает творчество в принудительный труд. Духовное преображение и
просветление труда есть пере­живание его в духовной свободе или как искупления,
или как творчества. Но возможность переживания труда как искупления и
переживания его как творчества не одинаковая. Всякий труд может быть пережит
как искупление, но не всякий труд может быть пережит как творчество. Творческий
труд есть достояние меньшей части человечества и предполагает особые дары. Это
ставит вопрос о качественной иерархии труда, которой не признает идеология
социализма, базирующаяся исключительно на количественном труде. Идеология
социализма в преобладающих своих формах уравнительная и отрицает качество
труда, отрицает особые дары, связанные с качеством. Между тем как творчество
культуры основано на иерархии качества, на различении качества труда и на дарах
личности. Качество труда духовного, умственного, твор­ческого иное, чем
качество труда физического, создающего хо­зяйственные блага, и он иначе
оценивается в иерархии ценно­стей. К творчеству призван всякий человек, самый
малый чело­век, жизнь которого полна элементарными формами труда, но творчество
его не проявляется непосредственно в труде. Если человек не обладает
специальными дарами, призывающими его к творческому труду высшего качества, то
возвышение и осво­бождение этого человека не может быть основано на зависти его
к другому человеку, труд которого творческий,— зависть мо­жет еще более
поработить человека и унизить его. И социаль­ное движение, основанное на
зависти, этически и духовно осуж­дено. Зависть к дарам


* — человек экономический (лаг.).—Ред.

другого, которая терзает человека не ме­нее зависти к
божеству, непобедима никакими социальными изме­нениями и перестройками. Она
есть порождение греха и предпо­лагает борьбу с грехом. Но столь же ложна
греховная гордость и самопревозношение человека, творчески одаренного и
занятого трудом высшего качества. Ибо всякий дар, дающий человеку бо­лее
высокое иерархическое положение, есть служение и возлагает бремя
ответственности, предполагает духовные борения и ду­ховные мучения, которых не
знает человек, лишенный этого дара. Это знают все подлинные творцы.

Античный греко-римский мир презирал труд, не считал его
священным, считал достойным рабского состояния. Мир этот был основан на
господстве аристократии,— сама демократия была аристократична; и этот античный
аристократизм мешал величай­шим философам Греции, Платону и Аристотелю, понять
зло и неправду рабства. Когда стоики начали сознавать неправду раб­ства и им
приоткрылась истина о братстве и равенстве людей, то это было знаком разложения
и падения античной аристократиче­ской культуры. Христианство принесло с собой
радикальный переворот в отношении к труду. Уважение к труду и трудящимся
христианского происхождения. На почве христианства было этически преодолено
презрение к труду. Иисус Христос по челове­честву был плотник. Это иное
отношение к труду имеет еще библейские истоки. Но от греко-римского мира
осталась положи­тельная идея ценности качественного аристократического творче­ского
труда, которая должна быть согласована с библейско-христианской идеей
священно-аскетического значения труда и равен­ства всех людей перед Богом.
Отсюда можно установить следую­щие принципы этического отношения к труду.
Личность должна претворять всякий труд в искупление и вместе с тем стремиться к
творческому труду, хотя бы низшей иерархической ступени. Общество же должно
стремиться к освобождению труда и соз­данию условий труда менее тяжелых и
мучительных, должно при­знать право на труд, т. е. на хлеб, т. е. на жизнь. Но
достижение большей свободы и радостности труда означает не большую социализацию
личности в ее труде, а большую ее индивидуали­зацию. Социализация личности,
создаваемая социальной обыден­ностью, совершается в обществе
буржуазно-капиталистическом, как по-иному совершалась она в обществе,
основанном на рабстве; и социализм хочет дальше продолжать эту социализацию.
Труд, конечно, социален и совершается в обществе. Но, с этической точки зрения,
нужно стремиться к индивидуализации социально­го по своему характеру труда. И
эта частичная десоциализация совсем не значит, что личность делается
антисоциальной, ибо личность призвана к социальной жизни и к социальному
действию. Но это значит, что личность осуществляет свободу своего духа,
определяется в своих суждениях и делах оригинально, т. е. сооб­разно своим
источникам, а не гнетом социальной обыденности. Именно в обществе личность
должна обнаружить свою ориги­нальную, т. е. первородную совесть. И потому
борьба против капитализма за освобождение труда и трудящихся совсем не должна
обозначать борьбу за окончательную социализацию лич­ности и обобществление всей
ее жизни, ибо это было бы отрица­нием личности и свободы духа. Борьба против
неправды капита­лизма есть прежде всего борьба за экономические права личности,
конкретные права производителя, а не абстрактные права граж­данина.
Освобождение труда есть освобождение личности от гне­тущих фантазмов
буржуазно-капиталистического мира, от гне­тущей власти социальной обыденности.
Однако эта этическая цель достижима лишь частично. Ибо трагический конфликт лич­ности
и общества непреодолим окончательно в пределах грехов­ного мира. Этот трагический
конфликт не может быть понят как вражда личности против общества, как
антисоциальность лич­ности. Личность онтологически социальна, и та частичная
десоциализация ее, которая есть освобождение от гнета социальной обыденности,
есть путь осуществления ее космического и социаль­ного призвания из свободы
духа. Общество должно быть тру­довым, и лишь трудовое общество, в котором труд
разных каче­ственных ступеней, вплоть до высшего духовного творчества, образует
иерархическое целое, может быть этически и религиозно оправданным.

Социальный вопрос с этической своей стороны тесно связан с
вопросом о частной собственности. И тут, как и везде в этике, мы встречаемся с
парадоксами и антиномиями. Социализм подверг сомнению право частной
собственности, и он, конечно, был прав в своем сомнении. Ничем не ограниченное
и абсолютное право частной собственности породило зло и несправедливость общест­ва
феодального и общества капиталистического, от него пошли нестерпимые социальные
неравенства, пролетаризация масс, лишение трудящихся орудий производства и
революционные на­строения, которые доводят угнетенных до такой степени зави­сти,
злобы и мести, что теряется человеческий образ. И вме­сте с тем в собственности
есть онтологическое зерно, она имеет связь с самим принципом личности, как это
на опыте выясняется в попытках осуществления материалистического коммунизма.
Отнимите от человека всякую личную власть над вещным, мате­риальным миром,
всякую личную свободу в хозяйственных актах, и вы сделаете человека рабом
общества и государства, которые отнимут от него и право свободы мысли, совести
и слова, право свободы передвижения, самое право на жизнь. Если общество и
государство делается единственным собственником всяких мате­риальных ценностей
и благ, то внешне оно может делать что угод­но с личностью, личность внешне
бессильна противиться тирании общества и государства, личность делается
окончательно обобще­ствленной. Экономическая зависимость лишает человека
свободы, не только зависимость от капиталистов, но и зависимость от го­сударства
и общества. Внутренняя свобода совести и духа оста­ется всегда, ее не могут
уничтожить никакие силы мира, но она может обнаружить себя в мире лишь в
мученичестве. С точки зрения христианской этики, принцип абсолютной,
неограниченной собственности над материальными вещами и хозяйственными благами
есть вообще ложный и недопустимый принцип. Собствен­ность есть порождение
греха. Никто не может быть абсолютным, неограниченным собственником: ни
личность, ни общество, ни государство. Римское понятие о собственности,
допускающее не только употребление во благо материальных предметов и ценно­стей,
но и злоупотребление ими, есть совсем не христианское понимание, и оно явилось
источником европейского индивидуализма. Никто не является субъектом абсолютной,
неограничен­ной собственности, как никто не является субъектом абсолют­ной,
неограниченной власти,— ни личность, ни общество, ни го­сударство. Когда
личности приписывается абсолютное право соб­ственности, она делается тираном и
тем самым уже насилует других людей и мир. Таким же тираном и насильником
является общество и государство, когда им приписывается абсолютное пра­во
собственности. При таком абсолютном характере собственности и личность и
государство начинают злоупотреблять своим пра­вом и силой, которую оно дает,
делаются насильниками и эксплуа­таторами. И освобождение от той тирании,
которая исходит от личностей, злоупотребивших правом собственности, ставших об­ладателями
огромных богатств, от феодалов и владельцев лати­фундий или капиталистических владельцев
фабрик и банков, совсем не в том, чтобы, отняв абсолютное право собственности
от личности, передать его обществу или государству. Таким обра­зом, меняется
только субъект тирании, насилия, эксплуатации, и свобода может оказаться
умаленной. Освобождение в том, чтобы принципиально, духовно и нравственно
отрицать абсолютное, не­ограниченное право собственности за каким бы то ни было
субъ­ектом, личностью, обществом или государством. Это совершенно аналогично с
принципом власти. Передача неограниченного пра­ва власти от монарха к народу
есть лишь создание новой тира­нии. Освобождение же в том, чтобы вообще отрицать
право не­ограниченной власти. Это антихристианский и безбожный принцип
допускать, что какому-нибудь человеку и какому-нибудь органи­зованному
соединению людей принадлежит абсолютное право собственности над материальным
миром… Я не имею абсолютного права собственности даже на ту ручку пера,
которой пишу эту книгу, и не могу делать с ней, что мне заблагорассудится, не
могу ни с того ни с сего разломать ее на части. Эта ручка дана мне в
употребление для писания и имеет значение исключительно из­вестной благой
функции. Так и со всяким предметом, которым я владею. Собственность дана
человеку в пользование и должна быть употреблена на пользу, иначе человек
морально лишается права на эту собственность. Право частной собственности эти­чески
должно быть признано как право ограниченное, как право употребления, а не
злоупотребления. Право собственности оправ­дано творческим ее результатом.
Такое же ограниченное право собственности должно быть признано за обществом или
свободной кооперацией и за государством. Право собственности на вещный мир, на
хозяйственные блага должно быть разделено и разме­жевано между личностью,
обществом и государством и одинако­во для всех этих субъектов должно быть
ограниченным, данным в пользование, функциональным. Собственность есть орудие
свободы для действия в мире и орудие насилия в мире тирании и эксплуатации…

Собственность, подчинившаяся греховной похоти и ставшая
абсолютной, себя уничтожает. Собственность из реальной, из отношения к
реальному миру превращается в фиктивную, в отно­шении к фиктивному миру. Это и
происходит в капиталистическом мире с его трестами, банками, биржами и пр. В
этом мире невоз­можно уже различить, кто является собственником и чего он яв­ляется
собственником. Все переходит в мир фантазмов, в отвле­ченно-бумажное и
отвлеченно-цифровое царство. Онтологическое ядро частной собственности
уничтожается не социализмом, а ка­питализмом. И задача заключается в том, чтобы
в борьбе с ка­питализмом восстановить это онтологическое ядро, это
духовно-личное отношение к миру вещей и материальных ценностей, эту интимную
связь личности с миром, в котором она призвана дей­ствовать. И тут этическая
задача в индивидуализации собствен­ности, с одной стороны, а с другой — в
ограничении собственно­сти личной собственностью общественной и
государственной, в достижении максимальной свободы и минимального принужде­ния.
Свободой очень злоупотребляли в социальной жизни. И прин­цип свободы может
оказаться лживым. Он лжив в экономическом либерализме. Свобода в греховном мире
имеет свои границы. Дух по природе своей свободен и есть свобода. Но
деятельность духа в пространственно-материальном мире создает градации сво­боды
вследствие ее умаления в материи. Несвобода и есть ущем­ление духа материей. В
жизни духовной должно утверждать мак­симум свободы. Отсюда вытекают
субъективные права человече­ской личности — свобода совести, свобода мысли,
свобода твор­чества, достоинство всякого человека как свободного духа… Сво­бода
в жизни политической есть уже умаленная свобода, уже ущемленная миром
материальным. Но минимальная свобода должна утверждаться в жизни хозяйственной,
экономической. Ибо тут она совершает величайшие злоупотребления и утеснения,
она лишает людей хлеба насущного и самой возможности свобод­ного духа жить в
пространственно-материальном мире. Социали­сты в этом правы. Государство должно
охранять один обществен­ный класс от насилий другого общественного класса,
сосредото­чившего в своих руках материальные средства и орудия, т. е. в конце
концов охранять личность. В пределе нужно стремиться к полному уничтожению
классов и к замене их профессиями.

Ложь коммунизма, источник рабства и насилия в нем коренит­ся
в том, что коммунизм совсем не преодолевает абсолютного права собственности, но
хочет сделать субъектом этого права ком­муну, коллектив, коммунистическое
общество или государство. Социальный коллектив и является неограниченным
феодальным владельцем, капиталистом и банкиром, и притом самым беспо­щадным, не
знающим над собой никакого суда, никакой власти, никакого высшего начала. Это
есть окончательная власть со­циальной обыденности над личностью, лишающая ее
свободы ду­ховной жизни, свободы совести и мысли. Собственность, как от­ношение
человеческой личности к материальному, вещному миру, всегда связана с
социальной обыденностью и может превратить­ся в орудие порабощения человеческой
личности. Человеческая личность порабощается и своей собственностью и
собственно­стью другого человека. Но она же является источником свобод­ной
деятельности человека в социальном мире и как бы продол­жением ее в космосе. В
этом противоречие и парадокс собствен­ности. Борьба против порабощающего начала
собственности есть прежде всего борьба с греховной похотью, которая и есть
источ­ник рабства. Социальное же освобождение достижимо, по-види­мому, сложной
плюралистической системой координации огра­ниченной собственности личной и
ограниченной собственности общественной и государственной, при которой собственность
наименее может превращаться в насилие и эксплуатацию чело­века человеком.
Власть человека над миром, над природой не должна превращаться во власть
человека над человеком. Тут в социализме есть безусловная правда, но эта правда
должна быть одухотворена и религиозно углублена. Рост экономической
производительности, увеличение власти человека над стихийными силами природы и
умножение хозяйственных ценностей есть само по себе благо и источник жизни. Но
эти экономические ценности должны быть соподчинены иерархически более высоким
ценно­стям и прежде всего ценности человеческой личности и ее свобо­де.
Хозяйственная жизнь не может быть совершенно автоном­ной, она подчинена
нравственным началам. Так называемая рационализация промышленности,
выбрасывающая на улицу и обрекающая на голод огромное количество рабочих,
свидетель­ствует о том, что социальный вопрос делается прежде всего во­просом
распределения и что хозяйственная жизнь должна быть подчинена нравственным
началам. Бороться против эксплуатации и насилия за повышение качества своей
жизни изолированная личность бессильна, она может вести эту борьбу лишь в
соедине­нии с другими личностями, лишь социально, и в этом оправда­ние рабочего
движения.

Этически нужно признать, что духовная жизнь и ее ценности
стоят иерархически выше социальной жизни и ее ценностей. И сама социальная
проблема разрешима только на почве духов­ного возрождения. Разрешение
социальной проблемы, которое ведет за собой угнетение и порабощение духа,
призрачно и ведет к социальному разложению. Социальный вопрос есть, неизбежно,
вопрос духовного просветления масс, без которого невозможна никакая правда. В
отношении этики к социальному вопросу мы встречаемся с трагическим конфликтом
ценности свободы и цен­ности равенства. Этот конфликт связан с основным
парадоксом зла. Зло, выражающееся в социальной ненависти и несправед­ливости,
невозможно внешне и механически уничтожить. Некото­рая степень зла в социальной
жизни должна быть предоставлена свободе, и совершенное преодоление зла мыслимо
лишь как ду­ховное преображение и просветление. Окончательная победа над злом
есть более дело церкви, чем общества или государства. Но невозможно и
недопустимо предоставить общество игре злых сил и пассивно ждать чудесного
преображения мира, нового неба и новой земли. Это было бы лицемерием. Зло
должно и социально преодолеваться, но непременно с сохранением ценности
личности и духовной свободы. Та степень свободы зла, свободы греховной похоти,
которая определяет жизнь буржуазно-капиталистическо­го общества, этически не
может быть терпима, как не может быть терпима на известной ступени
нравственного сознания свобода зла и греховной похоти, определявшей строй,
основанный на рабстве, на превращении человека… в вещь, которую можно про­давать
и покупать. Пробуждение дремавшей совести, пробужде­ние более высокого
нравственного сознания должно вести к борь­бе против кристаллизовавшегося
социального зла. В отношении к неправде строя буржуазно-капиталистического и к
новым фор­мам рабства, им порожденным, этический вопрос делается особен­но
острым и запутанным. Этот строй жизни и эта новая форма рабства строит себя на
свободе, и его представители и идеоло­ги кричат о посягательстве на свободу при
всяких попытках ограничить в нем проявление зла. Социалисты справедливо об­личают
ложь и лицемерие этих воззваний к свободе, прикрываю­щих рабство. Но беда в
том, что сами социалисты в большинстве случаев ценности свободы, личности и
духа не признают. Поэтому в столкновении мира капиталистического и мира
социалистиче­ского этика не может окончательно стать ни на одну из сторон, хотя
и должна признать большую правду социализма…

Бердяев Н. О назначении человека. Париж, 1931. С. 230—239,
242

.

Назад

НЕТ КОММЕНТАРИЕВ

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ